Порою мы видимъ, что какой-нибудь великій ученый, рядомъ формулъ доказавъ вѣрность своихъ доводовъ, называетъ уже свою идею аксіомой. А мы, не взирая ни на что, приходимъ и подписываемъ подъ этой аксіомой три буквы О. Ѳ. d., что означаетъ: "это еще требуетъ доказательствъ"... Съ другой стороны, мы видимъ вдохновеннаго мечтателя, котораго мечты окрыляютъ силой, достаточной для того, чтобы ощупью добраться до своей возвышенной, хотя и туманной, цѣли. Не вдохновенная-ли мечта руководила Колумбомъ въ его плаваніи, подарившемъ человѣчеству такія великія открытія? И не издѣваемся-ли мы теперь сами надъ тѣми, которые въ свое время не могли и не желали прислушаться къ его словамъ и доказательствамъ? Немогу-же и я отвернуться отъ этого еврея и признать немыслимымъ всякое духовное родство съ нимъ только потому, что онъ все облекаетъ въ фантастичныя формы! Наши взаимныя отношенія, конечно, не зависятъ отъ его убѣжденія въ томъ, что насъ сблизило какое-то таинственное сродство. Для меня наше знакомство -- дѣло очень простое, и меня привела къ нему цѣпь совершенно реальныхъ фактовъ. Если-бъ я не встрѣтилъ Миры, то, вѣроятно, не сталъ-бы интересоваться евреями, и, конечно, не искалъ-бы Эзры Когана, а, слѣдовательно, не остановился-бы передъ книжной лавкой Рама, гдѣ впервые увидѣлъ Мардохея. Съ своей-же стороны, онъ жаждалъ ученика и послѣдователя, а я случайно подошелъ подъ идеальный образъ, созданный его воображеніемъ. Онъ принялъ меня за еврея, но вѣдь то-же. показалось и сѣдому старику во Франкфуртѣ. Весь вопросъ теперь для меня заключается лишь въ томъ, что будетъ, если, несмотря на все, его положеніе окажется справедливымъ и я, дѣйствительно, усвою себѣ его идеи? А если результатъ нашей встрѣчи будетъ противоположный?-- Тогда я причиню страшное разочарованіе Мардохею, и къ этому надо приготовиться... А если я не обману его надеждъ, то результатъ будетъ-ли менѣе печаленъ для меня?..
Деронда колебался дать опредѣленный отвѣтъ на этотъ прямой вопросъ. Въ послѣднее, время въ его сердцѣ возникли чувства, пошатнувшія то отвращеніе, которое прежде возбудила-бы въ немъ мысль, что онъ -- еврей, Къ тому-же его романтическая натура видѣла чарующій интересъ въ предполагаемой возможности вступить на стезю баснословныхъ героевъ, отыскивающихъ свое тайное наслѣдіе, тѣмъ болѣе, что эта стезя лежала столько-же въ области мысли, сколько и въ области практической дѣятельности. Но все-же онъ допускалъ только отдаленную возможность такого результата -- и ничего болѣе.
При этомъ, увѣренность, что его отецъ, никто иной, какъ сэръ Гюго, еще сильнѣе укоренилась въ немъ въ виду возникшихъ сомнѣній, и мысль, что когда-нибудь эта увѣренность можетъ оказаться иллюзіей, не возбуждала въ немъ никакого чувства удовольствія. Во всякомъ случаѣ, онъ повторялъ себѣ, какъ и говорилъ Мардохею, что ничего не предприметъ для открытія этой роковой тайны. Онъ считалъ теперь эту неизвѣстность даже, самымъ желаннымъ для себя положеніемъ. Если послѣдующія сношенія съ Мардохеемъ обнаружатъ, что его идеи -- только безумныя иллюзіи, то недостатокъ доказательствъ въ еврейскомъ происхожденіи Деронды спасетъ Мардохея отъ тяжелаго разочарованія. Съ другой стороны, эта неизвѣстность могла послужить предлогомъ для принятія Мардохеемъ той матеріальной помощи, которую Деронда желалъ ему оказать.
Вотъ какія мысли наполняли голову Деронды въ тѣ четыре дня, которые, вслѣдствіе усиленныхъ занятій по разнымъ порученіямъ Гюго Малинджера, прошли до исполненія имъ обѣщанія зайти за Мардохеемъ, чтобъ вмѣстѣ съ нимъ отправиться въ таверну "Рука и Знамя".
ГЛАВА XLII.
"Если есть степени въ страданіяхъ, то Израиль стоитъ во главѣ всѣхъ народовъ; если продолжительность горя и терпѣніе, съ которымъ оно переносится, облагораживаетъ человѣка, то евреи находятся въ рядахъ высшей аристократіи міра; если литературу называютъ богатой, благодаря нѣсколькимъ классическимъ трагедіямъ, то, что-же сказать о національной трагедіи, продолжающейся пятнадцать вѣковъ, и въ которой поэты и актеры въ то-же время и герои?!"
Деронда недавно прочелъ эти строки въ "Die synagifeale Poesie des Mittelalters" Цунца, и онъ невольно вспомнилъ о нихъ, отправляясь къ Коганамъ, которые, конечно, не обнаруживали никакихъ признаковъ аристократіи скорби или чегобы то ни-было другого. Эзра Коганъ не отличался патетизмомъ мученика, и его страсть къ наживѣ, повидимому, поощрялась успѣхомъ. Этотъ закладчикъ, безъ сомнѣнія, не былъ символомъ великой еврейской трагедіи... Но не былъ-ли типичнымъ тотъ фактъ, что жизнь Мардохея, въ которой вылилось все національное сознаніе еврейскаго народа, протекала подъ кровомъ невѣжественнаго, самодовольнаго, благоденствія Когановъ?
Все семейство встрѣтило Деронду съ сіяющими отъ радости лицами; Эзра не могъ даже удержаться отъ того, чтобъ незамѣтить гостю, что, хотя отъ скорѣйшаго выкупа заложеннаго имъ кольца, должны значительно пострадать его, Когана, интересы, но что это для него ничего не значитъ въ виду той радости, которую испытываетъ вся его семья при видѣ такого высокаго и пріятнаго гостя. Молодая жена Эзры очень сожалѣла о томъ, что младенецъ ея уже спитъ, и радовалась тому, что Аделаида еще не въ постели. Она пригласила его не оставаться въ лавкѣ, а зайти къ нимъ въ комнату, чтобы посмотрѣть на дѣтей. Деронда охотно исполнилъ ея просьбу, такъ какъ принесъ съ собою маленькіе подарки: коробку цвѣтныхъ бумажныхъ куколъ для Аделаиды и костяные шарики для Якова,
Бабушка сидѣла за столомъ, на которомъ лежала цѣлая куча игральныхъ картъ, изъ которыхъ она дѣлaла тарелки для дѣтей. Одна такая "тарелка" упала и завертѣлась на полу.
-- Стой!-- крикнулъ Яковъ Дерондѣ, когда тотъ вошелъ,-- не наступи на эту тарелку и посмотри, какъ я ее подниму.