Поэты описывали очарованный лѣсъ, въ которомъ каждый иглистый кустъ терновника, каждый древесный стволъ таитъ въ себѣ повѣсть человѣческой жизни; отъ этихъ повидимому безстрастныхъ сучьевъ несутся беззвучные стоны, темная кровь питаетъ трепещущій нервъ и постоянно будитъ неусыпную память. Все это только присказка.
ГЛАВА I.
1-го Сентября, въ достопамятный 1832 г., кого-то ожидали въ Трансомъ-Кортѣ. Уже съ двухъ часовъ пополудни старикъ привратникъ отворилъ ворота, позеленѣвшія отъ времени, какъ пни старыхъ деревъ. Уже въ деревнѣ Малый Треби, лежавшей на скатѣ крутой горы, не вдалекѣ отъ воротъ,-- пожилыя женщины сидѣли въ своихъ праздничныхъ платьяхъ передъ дверьми тѣхъ немногихъ домиковъ, которые окаймляли дорогу; онѣ готовы были вскочить и низко присѣсть, какъ только завидится издали дорожный экипажъ; а у въѣзда въ деревню, нѣсколько мальчишекъ стояли на сторожѣ, намѣреваясь бѣгомъ сопровождать экипажъ до старой, походившей на амбаръ, церкви, гдѣ пономарь ждалъ на колокольнѣ, чтобъ въ данную минуту огласить воздухъ радостнымъ звономъ единственнаго въ Треби колокола.
Старикъ привратникъ отворилъ ворота и оставилъ ихъ на попеченіе своей хромой жены, такъ какъ онъ самъ былъ необходимъ въ домѣ, чтобъ вымести дорожки сада и помочь на конюшнѣ. Хотя Трансомъ-Кортъ былъ большой замокъ, выстроенный въ царствованіе королевы Анны, съ парками и землями, не уступавшими ни одному помѣстью въ Ломширѣ,-- въ немъ было очень мало слугъ. Особливо, казалось, былъ недостатокъ въ садовникахъ, ибо исключая террасы передъ домомъ, окруженной каменнымъ парапетомъ и съ красивымъ хорошо содержаннымъ палисадникомъ, вездѣ дорожки и куртины поросли травой. Во многихъ окошкахъ были закрыты ставки и передъ двумя изъ нихъ, на маленькомъ каменномъ балконѣ, лежали груды иглъ, опадавшихъ годами съ большой шотландской елки, возвышавшейся у одного изъ угловъ дома. Со всѣхъ сторонъ, и близко и далеко, виднѣлись высокія деревья, неподвижно стоявшія при яркомъ солнечномъ освѣщеніи, и подобно всѣмъ неподвижнымъ вещамъ на свѣтѣ, увеличивавшія тишину и безмолвіе. Тамъ и сямъ листья кружились въ воздухѣ, лепестки цвѣтовъ падали на землю безмолвнымъ дождемъ; ночныя бабочки тяжело летали, и еще тяжелѣе опускались на вѣтки; маленькія птички прыгали на свободѣ по дорожкамъ; даже какой-то застрявшій кроликъ спокойно сидѣлъ на зеленой лужайкѣ и щипалъ листья, приходившіеся ему по вкусу, съ такимъ видомъ, который казался слишкомъ дерзкимъ въ этомъ застѣнчивомъ созданіи. Все было безмолвно; не слышно было ничего, кромѣ соннаго дыханія природы и нѣжнаго журчанья ручейковъ, стремившихся къ рѣкѣ, перерѣзывавшей паркъ. Стоя на южной или восточной сторонѣ дома, вы никогда не догадались бы что въ домѣ кого-то ожидали.
На западной сторонѣ, откуда подъѣзжали къ дому, большія каменныя ворота были отворены, также какъ и двойныя двери въ сѣни, чрезъ которыя виднѣлись красивыя колонны, мраморныя статуи и широкая каменная лѣстница съ соломенными поношенными ковриками. Самое же большое доказательство, что дѣйствительно кого-то ожидали, было появленіе отъ времени до времени въ сѣняхъ какой-то женщины, которая пройдя, легкой поступью по гладкому полу, останавливалась на площадкѣ ступенекъ и долго смотрѣла въ даль и прислушивалась. Ступала она легко, потому что вся ея фигура была статная, хорошо сложенная, не смотря на ея пятьдесятъ, шестьдесятъ лѣтъ. Она была высокаго роста, съ густыми, сѣдыми волосами и темными глазами и бровями; лицо ея было гордо и хотя имѣло въ себѣ что-то орлиное, но въ немъ не было недостатка въ женственности. Черное платье, плотно охватывавшее ея талью, было очень поношено; дорогія кружева на рукавахъ, воротничкѣ и маленькомъ вуалѣ, ниспадавшемъ съ гребня на затылокъ, были во многихъ мѣстахъ заштопаны, но великолѣпные, драгоцѣнные камни блистали на ея рукахъ, которыя покоились на черномъ шелку, словно художественно граненые ониксовые камни.
Много разъ подходила мистриссъ Трансомъ, къ наружнымъ дверямъ, всматриваясь въ даль и вслушиваясь. И каждый разъ возвращалась она въ туже самую комнату. Ого была небольшая уютная комната, съ низенькими полками для книгъ изъ краснаго дерева; она составляла преддверіе большой библіотеки, которая виднѣлась черезъ отворенную дверь, полузакрытую опущенной портьерой. Стѣны и мебель этой комнаты очень потемнѣли отъ времени; позолота почернѣла, но картины, висѣвшія надъ полками, были яркія и веселыя: портреты пастелью блѣдныхъ напудреныхъ красавицъ, въ платьяхъ съ открытыми воротами; великолѣпный портретъ масляными красками, одного изъ Трансомовъ, въ роскошной одеждѣ временъ Реставраціи, другой портретъ другого Трансома ребенкомъ, держащимъ подъ уздцы маленькаго коня, наконецъ батальная картина фламандской школы, на которой война казалась только пестрой случайностью, разнообразящей необъятную солнечную равнину земли и неба. Эти веселыя картины вѣроятно были нарочно выбраны; эта комната была любимой комнатой мистриссъ Трансомъ; по этой же причинѣ конечно надъ кресломъ, въ которое она садилась при каждомъ входѣ въ комнату, висѣлъ портретъ молодаго человѣка очень походившаго на нее; лице его было юное, безбородое, но уже мужественное; роскошные каштановые волоса ниспадали спереди на его лобъ, а съ боковъ на щеки и бѣлый галстухъ. Подлѣ этого кресла находился письменный столъ, съ расходными книжками въ пергаментныхъ переплетахъ, съ ящикомъ, въ которомъ она держала лекарства, рабочей корзинкой, томомъ архитектурныхъ картинъ, служившихъ ей узорами, нумеромъ Сѣверо-Ломширскаго Глашатая, и подушкой для ея жирной собачонки, которая была слишкомъ стара и сонлива, чтобъ замѣтить безпокойство своей госпожи. Дѣйствительно мистриссъ Трансомъ была въ такомъ тревожномъ состояніи, что всѣ ея обычныя занятія потеряли для нея всякій интересъ и ей нечѣмъ было сократить скучные часы этого дня. Ея голова была полна воспоминаній прошедшаго и предположеній будущаго и, исключая тѣ минуты, когда она подходила къ дверямъ, она все время сидѣла неподвижно скрестивъ руки на груди и посматривая изрѣдка на портретъ, висѣвшій подлѣ нея. И каждый разъ, какъ глаза ея встрѣчались съ карими глазами молодаго человѣка, она отвертывалась съ какимъ-то страннымъ выраженіемъ рѣшимости и колебанія.
Наконецъ побуждаемая неожиданной мыслью или звукомъ, она встала и пошла въ библіотеку. Она остановилась у самой двери, словно желая только посмотрѣть, все ли тамъ благополучно. Старикъ лѣтъ шестидесяти или семидесяти стоялъ подлѣ большаго стола и сортировалъ на немъ ящики съ минералогическими экземплярами и препаратами насѣкомыхъ. Его блѣдные кроткіе глаза, вдающаяся нижняя челюсть и болѣзненная наружность никогда не могли выражать много энергіи физической или умственной, теперь же его неровная поступь и слабыя тѣлодвиженія доказывали еще, что онъ былъ разбитъ параличемъ. Его полуизношенныя платья были чисто вычищены; сѣдые волосы тщательно причесаны и вообще во всей его фигурѣ не было видно старческой небрежности. Подлѣ него сидѣла прекрасная чорная собака, столь же старая, какъ и ея господинъ, пристально слѣдившая за всѣми его движеніями. Когда мистриссъ Трансомъ показалась въ дверяхъ, мужъ ея тотчасъ прекратилъ свои занятія и вздрогнулъ какъ дикій, боязливый звѣрь въ клѣткѣ подъ взглядами чужаго человѣка. Онъ, казалось, сознавалъ, что занимался дѣломъ, за которое прежде его всегда бранили -- т. е. приводилъ въ безпорядокъ свою коллекцію съ намѣреніемъ ввести новую систему.
Черезъ нѣсколько минутъ, впродолженіи которыхъ жена его стояла неподвижно, молча смотря на него, онъ сталъ поспѣшно вкладывать ящики въ низенькіе шкафики, устроенные подъ книжными полками въ одномъ углу библіотеки. Когда всѣ они были поставлены на мѣсто, мистриссъ Трансомъ повернулась и вышла изъ комнаты, а испуганный старикъ усѣлся съ своей собакой Нимвродъ на оттоманъ. Выглянувъ снова спустя нѣсколько минутъ, мистриссъ Трансомъ увидѣла, что мужъ ея, обнявъ Нимврода, бесѣдовалъ съ нимъ полушопотомъ, какъ маленькія дѣти разговариваютъ со всякими неодушевленными предметами, когда онѣ думаютъ, что никто за ними не наблюдаетъ.
Наконецъ звонъ церковныхъ колоколовъ долетѣлъ до мистриссъ Трансомъ и она знала по этому сигналу, что вскорѣ раздастся шумъ приближающагося экипажа; но она не вдругъ вскочила, не побѣжала стремглавъ къ дверямъ. Она сидѣла неподвижно, дрожа всѣмъ тѣломъ, прислушиваясь; губы ея поблѣднѣли, руки похолодѣли. Неужели ея сынъ возвращался? Ей было теперь за пятьдесятъ лѣтъ и со времени первыхъ радостей, доставленныхъ ей рожденіемъ этого любимаго сына, она мало видѣла утѣхъ въ жизни. Неужели теперь, когда ея волосы посѣдѣли, когда смотрѣть ей было въ тягость, когда ея юныя прелести казались столь же безобразными, какъ слова романсовъ и звуки фортепьянъ, которыми она когда-то плѣняла,-- неужели теперь ей предстояла богатая жатва неизсякаемыхъ радостей? Неужели она будетъ чувствовать, что сомнительные поступки ея жизни оправданы уже результатомъ, ибо Провидѣніе освятило ихъ своимъ милосердіемъ? Неужели ее болѣе не будутъ сожалѣть сосѣди за то, что она бѣдна, за то что мужъ ея идіотъ, а старшій сынъ развратный гуляка? Неужели вмѣсто всѣхъ этихъ униженій она будетъ имѣть богатаго, умнаго, и, можетъ быть, нѣжнаго сына? Да, все это могло быть; но вѣдь они были въ разлукѣ пятнадцать лѣтъ и въ это долгое время сколько случилось событій, которыя могли стушевать въ ея сынѣ любовь и память о ней. Однако развѣ не было примѣровъ, что сыновняя любовь возрастала съ годами, съ опытомъ жизни, особенно, когда дѣти дѣлались въ свою очередь родителями? Все же, еслибъ мистриссъ Трансомъ ожидала одного сына, она бы не такъ дрожала; она ждала еще и маленькаго внука; а были причины, почему она не была въ восторгѣ, когда сынъ написалъ ей наканунѣ своего отъѣзда въ Англію, что у него уже былъ наслѣдникъ.
Нo съ фактами, какіе бы они ни были, надо мириться, и къ тому же не самое ли важное, что сынъ ея вернулся? Вся гордость, вся любовь, всѣ надежды, доступныя ей, теперь, на пятьдесятъ шестомъ году, должны были сосредоточиться на одномъ предметѣ -- на ея сынѣ. Еще разъ она взглянула на портретъ. Юные, каріе глаза, казалось, улыбались ей, но она отвернулась отъ нихъ съ нетерпѣніемъ и воскликнула:-- конечно онъ измѣнился! Съ этими словами она какъ бы неохотно встала и гораздо медленнѣе прежняго пошла къ наружной двери.