Вечеромъ того же дня мистеръ Лайонъ, въ ожиданіи посѣщенія Феликса Гольта, сидѣлъ на своемъ жесткомъ креслѣ въ гостинной и перелистывалъ при свѣтѣ одной свѣчи отчетъ какой-то миссіи, роняя отъ времени до времени невнятное "Гм-м," выражавшее скорѣе критику, чѣмъ одобреніе.
Комната была очень бѣдно убрана, всѣ ея украшенія ограничивались этажеркой для книгъ, картой святой земли, литографированнымъ портретомъ доктора Додриджа и чернымъ бюстомъ, съ раскрашеннымъ лицомъ, неизвѣстно по какой причинѣ завѣшеннымъ зеленымъ газомъ. Однако внимательный человѣкъ, войдя въ комнату, тотчасъ былъ бы пораженъ нѣкоторыми подробностями не вполнѣ согласными съ общей угрюмой обстановкой, свидѣтельствовавшей о нуждахъ и лишеніяхъ. Въ комнатѣ слышался тонкій ароматъ сушеныхъ розовыхъ листьевъ,-- свѣча, при которой читалъ пасторъ была восковая въ бѣломъ глиняномъ подсвѣчникѣ, а на столѣ по другую сторону камина стояла изящная дамская рабочая корзинка, обшитая голубой атласной лентой.
Феликсъ Гольтъ былъ не въ такомъ настроеніи, чтобы примѣтить всѣ эти подробности и когда онъ сѣлъ по приглашенію пастора у сгола, на которомъ стояла корзинка, взглядъ его упалъ на восковую свѣчу, но безъ всякаго сознанія ея дисгармоніи съ остальной обстановкой дома. Однако же щекотливая совѣстливость пастора дала другое объясненіе этому взгляду. Догадавшись, скорѣе чѣмъ примѣтивъ что нибудь и опасаясь, чтобы непріятное впечатлѣніе, произведенное этой неумѣстной роскошью, не помѣшало благодѣтельному вліянію, которое онъ могъ имѣть на Гольта, добрый старикъ поспѣшилъ замѣтить:
-- Мой юный другъ, вы вѣроятно удивляетесь, что я жгу восковыя свѣчи, но эта непозволительная роскошь оплачивается заработками моей дочери, деликатная натура которой не можетъ сносить запаха сала.
-- Я не обращаю вниманія на свѣчу, сэръ. Благодаря небу, я не одаренъ мышинымъ чутьемъ, чтобы различить воскъ отъ сала.
Рѣзкій громкій голосъ заставилъ старика слегка вздрогнуть. Онъ спокойно поглаживалъ свой подбородокъ, соображая, что ему надобно быть весьма обдуманнымъ и осторожнымъ съ этимъ эксцентрическимъ молодымъ человѣкомъ, затѣмъ онъ совершенно машинально вынулъ изъ кармана очки; это была его обыкновенная привычка, когда онъ хотѣлъ разсмотрѣть поближе своего собесѣдника.
-- Мнѣ также совершенно все равно, сказалъ онъ надѣвая очки -- лишь бы было довольно свѣтло, чтобъ читать.-- И онъ проницательно посмотрѣлъ на Гольта.
-- Васъ занимаетъ достоинство страницы, которую вы читаете, а не свѣчи, сказалъ Феликсъ съ пріятной улыбкой.-- И вотъ вы думаете, какая неряшливо напечатанная страница лежитъ теперь передъ вами.
Это была правда. Пасторъ, привыкшій къ почтенной наружности провинціальныхъ торговцевъ и въ особенности къ лоснящимся тщательно остриженнымъ физіономіямъ своихъ прихожанъ, былъ нѣсколько озадаченъ, когда, надѣвъ очки, онъ увидѣлъ оригинальную фигуру этого сомнительнаго молодого человѣка съ всклокоченными волосами, огромными глазами, могучимъ складомъ, безъ жилета и безъ галстуха. Но возможность предположить, что въ немъ таинственнымъ образомъ дѣйствуетъ благодать, возможность, подкрѣпленная нѣкоторыми замѣчаніями мистриссъ Гольтъ, такъ горько сѣтовавшей на своего сына, удержала пастора отъ всякаго поспѣшнаго заключенія.
-- Я не сужу по одной наружности, отвѣтилъ онъ съ обычной простотой.-- Я на себѣ замѣчалъ, что когда духъ витаетъ въ высшихъ сферахъ, мудрено помнить о галстухахъ и шнурочкахъ и другихъ подробностяхъ одежды, которые тѣмъ не менѣе требуются приличіемъ, пока мы живемъ въ этомъ грѣшномъ тѣлѣ.