Эстеръ досадовала на самое себф за то, что ея сердце забилось съ необыкновенною быстротою, и что ея недавняя рѣшимость не заботиться о томъ, что думаетъ Феликсъ, превратилась съ магическою скоростью въ чувство обиды уязвленнаго самолюбія: очевидно было, что Феликсъ Гольтъ избѣгалъ приходить къ нимъ, когда она была дома, хотя все-таки бывалъ у нихъ по каждому малѣйшему поводу. Онъ зналъ, что въ торговые дни она всегда бывала дома до полудня; вотъ почему онъ не посѣщалъ въ это время ея отца. Однимъ словомъ, Гольтъ ей приписывалъ такую мелочность, что не предполагалъ съ ея стороны никакого другого чувства, кромѣ непріязни за его отзывъ о ней. Подобное недовѣріе къ чему бы то ни было доброму въ другихъ людяхъ, подобная надменность своимъ неизмѣримымъ превосходствомъ -- были въ высшей степени невеликодушны. Спустя нѣсколько минутъ, Эстеръ сказала.
-- Я хотѣла бы слышать, какъ будетъ говорить м-ръ Трансомъ, но думаю, что теперь уже поздно достать мѣсто.
-- Не знаю навѣрное; я желалъ бы, чтобы ты пошла слушать, если хочешь, моя милая, сказалъ м-ръ Лайонъ, не позволявшій себѣ отказать Эстеръ ни въ какомъ законномъ ея желаніи.-- Пойдемъ со мной къ м-съ Гольтъ, тамъ мы спросимъ у Феликса, который уже конечно будетъ это знать, можетъ-ли онъ безопасно провести тебя въ домъ Ламбера.
Эстеръ была рада этому предложенію, потому что, если оно и не вело ни къ какой другой цѣли, то все-таки служило легкимъ средствомъ заставить Феликса увидѣть ее, а вмѣстѣ съ тѣмъ и показать ему, что она не помнитъ обиды. Но позже, въ тоже утро отправляясь съ отцомъ къ жилищу м-съ Гольтъ, они встрѣтили Джермина, который, остановивъ ихъ, спросилъ самымъ вѣжливымъ образомъ, не желаетъ ли миссъ Лайонъ слышатъ рѣчь кандидата и достала-ли она себѣ приличное мѣсто? Въ заключеніе онъ вѣжливо настаивалъ, чтобы его дочери, которыя должны скоро пріѣхать въ открытомъ экипажѣ, заѣхали за ней, если она имъ это позволитъ. На такое любезное предложеніе трудно было отвѣчать отказомъ, и Эстеръ вернулась назадъ, ожидать коляску, довольная тѣмъ, что увидитъ и услышитъ все, но жалѣя о прежнемъ планѣ. Ей предстоялъ еще день для размышленій о Феликсѣ съ чувствомъ неудовлетворенной непріязни, смѣшанной съ нѣкоторымъ желаніемъ получше узнать другъ друга; во время молодости умъ нашъ незамѣтно развивается съ каждымъ днемъ, подобно тому, какъ маленькія былинки, находясь еще въ землѣ, дѣлаются мало-помалу готовы пробить наружную оболочку почвы и выступить на свѣтъ.
ГЛАВА XIX.
Базарная площадь Большаго Треби представляла въ этотъ ясный осенній день такую оживленную картину, какую можно было бы увидѣть развѣ только во время лѣтнихъ ярмарокъ. На каждомъ шагу попадались синія кокарды или развѣвающіяся ленты, во всѣхъ окнахъ виднѣлись любопытныя лица, а вокругъ избирательныхъ подмостокъ, возвышавшихся противъ "гостинницы Барана", толпилась густая жужжащая толпа. Наискось отъ этого плебейскаго убѣжища виднѣлась болѣе внушающая вывѣска аристократическаго "Маркиза Грэнби". По временамъ въ этой толпѣ пробѣгали крики негодованія или, подобно шумящему водопаду, сыпались аплодисменты или, наконецъ, раздавалась одинокая пронзительная нотка грошеваго свистка. Но всѣ эти мелкіе отрывочные звуки покрывались густыми, дрожащими въ воздухѣ, тонами, которые посылалъ изъ-за задка, каждые четверть часа, съ высоты величайшей старинной церковной башни ея большой колоколъ -- "благовѣрная королева Гессъ"
Хотя населеніе Большаго Треби не играло особенно видной роли въ политической жизни страны, однако оно твердо и заранѣе рѣшило кого слушать, кого нѣтъ. Никому, кромѣ Гарольда Трансома и его дяди Линтона, ректора малаго Треби, не позволила толпа говорить съ платформы, хотя до ихъ появленія не одинъ либералъ пытался обращаться къ народу съ рѣчью. Въ числѣ потерпѣвшихъ неудачу и встрѣтившихъ самый энергическій отпоръ, былъ Руфусъ Лайонъ, диссидентскій проповѣдникъ. Это пожалуй можно было принять за косвенный намекъ духовному лицу, которое, не довольствуясь церковной каѳедрой, желаетъ еще съ политической платформы поучать своихъ слушателей; но подобное объясненіе было невозможно, въ виду шумнаго и дружественнаго пріема, котораго удостоился пасторъ Линтонъ.
Ректоръ Малаго Треби былъ съ начала столѣтія любимцемъ всего околодка. Онъ въ своихъ взглядахъ, въ своихъ привычкахъ имѣлъ очень мало духовнаго; онъ былъ весельчакъ, добродушный человѣкъ. Его звали по просту Джекъ Линтонъ, или пасторъ Джекъ, а въ доброе старое и веселое время -- "Джекъ пѣтушиный боецъ". Онъ не прочь былъ кстати побожиться, когда того требовала шутка, носилъ цвѣтной галстухъ и высокіе кожаные штиблеты, говорилъ простымъ, понятнымъ для народа, языкомъ, умѣлъ смѣшить, а главное не страдалъ тѣмъ общимъ всѣмъ духовнымъ лицамъ недугомъ -- спѣсью, которую обыкновенно называютъ достоинствомъ. Словомъ, это была пріятная личность. Никого не удивила внезапная перемѣна его политическихъ мнѣній, она, казалось, была въ порядкѣ вещей, составляя часть этой эксцентричной личности, называемой пасторъ Джекъ. Когда его красная орлиная физіономія и развѣвающіеся сѣдые волосы показались на платформѣ, диссиденты весьма холодно привѣтствовали этого весьма сомнительнаго новообращеннаго радикала; за то старые его сторонники, торійскіе фермеры, встрѣтили его дружественнымъ ура?-- "Послушаемъ, что-то намъ скажетъ про себя старый Джекъ," -- было господствующее впечатлѣніе въ толпѣ.-- Ужь вѣрно посмѣшитъ; готовъ побиться объ закладъ."
Одни только молодые помощники адвоката Лаброна, пріѣхавшіе изъ Лондона, на время выборовъ, и ихъ сторонники, были на столько глухи къ требіанскимъ преданіямъ, что встрѣтили пастора рѣзкими междометіями, въ родѣ орѣховыхъ скорлупъ и протяжныхъ "ку-ка-ре-ку"!
-- Слушайте, ребята, что я вамъ скажу,-- началъ онъ полнымъ, торжественнымъ, но веселымъ голосомъ, запуская руки въ оттопыренные карманы своего пальто,-- я вѣдь пасторъ. Я долженъ платить добромъ за зло. Нате-жь вамъ орѣшки въ обмѣнъ на вашу скорлупку,-- щелкайте на здоровье.