-- Хорошо, миссъ, сказалъ Бобъ и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ, онъ опять остановился и прибавилъ: -- Я брошу эту штуку съ моимъ перстомъ, если вы за это на меня сердитесь, миссъ, но это жалко будетъ, право жалко. Я нескоро такую хитростную штуку придумаю. И что за польза, послѣ этого, имѣть толстый перстъ? Все-равно хоть бы его вовсе не было.
Магги, возведенная такимъ образомъ на степень Мадоны, распорядительницы поступковъ Боба, не могла удержаться отъ смѣха, на который голубые глаза ея обожателя отвѣчали радостнымъ блескомъ. Подъ этимъ пріятнымъ впечатлѣніемъ, онъ дотронулся до фуражки и пошелъ далѣе.
Дни рыцарства еще не прошли, несмотря на великій плачъ по нимъ Борка; они процвѣтаютъ еще между многими юношами и даже взрослыми людьми, у которыхъ разстояніе, раздѣляющее ихъ отъ предмета ихъ страсти, такъ велико, что имъ никогда и во снѣ не приснится возможность коснуться маленькаго пальчика или края одежды возлюбленной. Бобъ, съ своимъ мѣшкомъ на плечахъ, питалъ такое же восторженное чувство къ своей черноокой красавицѣ, какъ-будто онъ былъ рыцарь въ полномъ вооруженіи, и съ именемъ красавицы на устахъ бросался въ бой.
Веселая улыбка скоро пропала на лицѣ Магги и прежнее горе, еще усиленное контрастомъ, замѣнило веселость. Она слишкомъ была разстроена, чтобъ обратить вниманіе на подарокъ Боба и обсудить его, и потому отнесла книги къ себѣ въ спальню, сложила ихъ тамъ, а сама усѣлась на своемъ стулѣ, не обращая болѣе на нихъ вниманія. Прислонясь щечкой къ окошку, она предалась своимъ мечтамъ: участь веселаго Боба показалась ей гораздо-счастливѣе ея собственной.
Одиночество, грустное настроеніе духа и совершенное отсутствіе всякихъ удовольствій стали еще невыносимѣе для Магги съ наступленіемъ весны. Всѣ любимыя дорожки и закоулки въ окрестностяхъ отцовскаго дома, напоминавшіе ей прошедшія счастливыя минуты, когда ее холили и лелѣяли, казалось теперь, носили отпечатокъ общей грусти, общаго горя, и даже лучи весенняго солнца свѣтили какъ-то не. весело на нихъ.
Всѣ сердечныя привязанности и пріятныя воспоминанія бѣднаго ребенка были для нея теперь источниками горя. Она была лишена возможности заниматься музыкою: фортепьяно не существовало болѣе, и гармоническіе звуки прекраснаго инструмента своими страстными напѣвами не потрясали болѣе нѣжныхъ фпбръ молодой дѣвушки. Отъ школьной жизни остались у нея кой какія учебныя книги, которыя она читала и перечитывала, и которыя, представляя весьма-мало занимательнаго, уже ей крѣпко надоѣли. Даже во время ея пребыванія въ школѣ она всегда желала имѣть книги посерьёзнѣе, подѣльнѣе. Все, чему ее тамъ учили, казалось ей концами длинныхъ нитей, которыя, когда она до нихъ дотрогивалась, отрывались. И теперь, когда школьное самолюбіе и соревнованіе не подстрекали ее болѣе, "Телемакъ" и сухіе догматы христіанскаго ученія стали для нея невыносимы: въ нихъ не было ни характера, ни яркихъ красокъ. Были минуты, въ которыя Магги думала, что будь у ней всѣ романы Вальтера Скотта и поэмы Байрона, она могла бъ насладиться вполнѣ, предаваясь сладкимъ мечтаніямъ и не обращая вниманія на вседневную безцвѣтную жизнь. Впрочемъ, не въ этихъ авторахъ нуждалась она. Мечтать и строить воздушныя башни она умѣла и сама; но ни одна фантазія не въ состояніи была ей помочь въ настоящую минуту. Магги хотѣла объясненія этой тяжелой дѣйствительности. Пораженный несчастіемъ отецъ, сидѣвшій у скучнаго чайнаго стола; мать, какъ ребенокъ, растерявшая разсудокъ; маленькія грязныя работы, продолжавшіяся часами, или тяжелые, пустые и грустные часы досуга; потребность какой-нибудь нѣжной привязанности; горестное сознаніе, что Томъ не заботился болѣе о томъ, что она думала и чувствовала и что они уже не были товарищами, какъ прежде; отсутствіе всякихъ удовольствій, которыми она была такъ избалована -- все это требовало объясненія и порядочнаго запаса характера, чтобъ вынести тяжесть, гнетущую ея бѣдное, юное сердце. "Еслибъ (думала Магги) вмѣсто всѣхъ этихъ пустяковъ, меня бъ учили настоящей премудрости, истекающей изъ науки, которою занимались всѣ великіе люди, я бы поняла, можетъ-быть, загадку жизни; еслибъ даже у меня были книги, то, можетъ-быть, я бы и сама могла дойти до этого безъ посторонней помощи". Святые и мученики никогда столько не интересовали Магги, какъ поэты и философы. Свѣдѣнія ея о святыхъ и о мученикахъ ограничивались весьма-малыми подробностями; изъ всего, что она про нихъ учила, она вынесла весьма-смутное понятіе. По ея мнѣнію, они были ни что иное, какъ необходимое противодѣйствіе католицизма и всѣ кончали свое существованіе на Смитфидьдѣ.
Однажды, въ часы мечтательства, ей пришло на умъ, что она совсѣмъ позабыла о книгахъ Тома, которыя онъ привезъ домой изъ школы въ своемъ чемоданѣ. Онѣ немедленно были отъисканы и разобраны, но оказались разрозненны и, порядочно попорчены. Латинскій словарь съ грамматикой, Делектусъ, разорванный "Эвтропій", затасканый "Вергилій", "Логика" Альдриха и несносный "Эвклидъ" -- вотъ все, что оказалось. Однако жь, несмотря на все это, съ помощью латини, "Эвклида" и "Логики" можно было сдѣлать большой шагъ на поприщѣ мужскаго образованія, образованія, которое мыслящимъ людямъ указываетъ цѣль въ жизни и миритъ ихъ съ нею. Нельзя сказать, чтобъ страсть, которую Магги получила къ наукамъ, было чувство совершенно-безкорыстное: въ немъ проглядывала нѣкоторая примѣсь самолюбія и гордости: фантазія, уносившая ее далеко впередъ, рисовала ей яркія картины будущаго благополучія, обѣщая почетъ и славу. Такимъ-образомъ бѣдное дитя, съ жаждавшей развитія душой, обольщенное своими грёзами, предалось тѣломъ и душой изученію людской премудрости. Она посвящала всѣ досужіе часы латини, геометріи, различнымъ формамъ и силлогизмамъ, и торжествовала, когда, отъ времени до времени, умъ ея могъ обнять и разрѣшить нѣкоторые вопросы изъ науки, созданной спеціально для мужчинъ. Недѣлю или двѣ Магги шла впередъ довольно-рѣшительно, хотя сердце у ней билось тревожно; ей казалось, будто она шла въ обѣтованную землю, одна, безъ посторонней помощи, и дорога казалась ей тяжелой, трудной и невѣрной.
Съ самаго начала своего предпріятія она, бывало, брала Альдриха и отправлялась съ нимъ въ поле: тогда глаза, ея глядѣли на небо, покидая книгу; вниманіе ея обращено было то на ласточекъ, летавшихъ и игравшихъ подъ облаками, то на ручеёкъ отражавшій береговые кусты въ своихъ свѣтлыхъ водахъ, которыя, насколько шаговъ далѣе, журчали и пѣнились на каменистомъ порогѣ. Далеко и непонятно для нея было родство, которое могло существовать между Альдрихомъ и веселой природой. Современемъ рвеніе и рѣшимость ея стали ослабѣвать и пылкое сердце все сильнѣе-и сильнѣе начинало брать верхъ надъ терпѣливымъ разсудкомъ. Частенько, бывало, когда она сидѣла съ книгою у окна, глаза ея устремлялись въ даль, освѣщенную лучами солнца; тогда они наполнялась слезами, а иногда, когда матери не случалось въ комнатѣ, занятія кончались горькими рыданьями. Она роптала на свою горькую участь, на скуку, ее окружавшую, иногда даже чувствовала злобу и ненависть къ отцу и къ матери за то, что они не были такими, какими бы она желала ихъ видѣть; сердилась на Тома, который порицалъ ее на всякомъ шагу и отвѣчалъ на выраженія ея чувствъ и мыслей обиднымъ пренебреженіемъ. Все это выводило ее изъ себя и, заглушая голосъ сердца и совѣсти, разражалось потоками злобы, которые пугали ее самоё, угрожая демонскимъ направленіемъ характера. Тогда въ умѣ ея рождались дикія фантазіи; ей приходило въ голову бѣжать изъ дома, бросить всѣ этй дрязги и мелочи и искать чего-нибудь лучшаго. Она думала обратиться къ какому-нибудь изъ великихъ мужей, къ Вальтеру Скотту, напримѣръ, открыть ему свои несчастія, свое превосходство надъ всемъ окружавшимъ, и тогда, вѣроятно, онъ бы сдѣлалъ что-нибудь для нея. Но часто случалось, что посреди ея мечтаній возвратившійся домой отецъ входилъ въ комнату и, удивленный, что она его не замѣчаетъ, обращался къ ней съ недовольнымъ жалобнымъ голосомъ: "Ну что жь, мнѣ самому придется искать свои туфли?" Голосъ этотъ, какъ кинжалъ, пронзалъ сердце Магги. Она вдругъ вспоминала о другомъ несчастьи, идущемъ рука-объ-руку съ ея собственнымъ въ ту самую минуту, когда она была готова отвернуться отъ него, бросить его.
Въ этомъ вечеръ, испещреное веснушками, веселое лицо Боба дало новый оборотъ неудовольствію Магги. Ей казалось, что на ея долю въ жизни выпало болѣе нуждъ и лишеній, нежели на остальныхъ смертныхъ; что она должна была безнадежно томиться и страдать о чемъ-то великомъ и прекрасномъ на землѣ, непонятномъ для большинства; она завидовала участи Боба, его беззаботному, счастливому незнанію; завидовала Тому, который имѣлъ серьёзныя, полезныя занятія, могъ предаться имъ тѣломъ и душою, не обращая вниманіе на все остальное. Бѣдное дитя! она сидѣла, прислонясь головой къ окну; руки ея были стиснуты въ судорожномъ положеніи; нога безпокойно стучала объ полъ; она чувствовала такое уединеніе въ своемъ никѣмъ нераздѣленномъ горѣ, что ей казалось, будто она была единственная дѣвушка въ образованномъ мірѣ, которая, окончивъ свою школьную жизнь, вышла въ свѣтъ съ душой, неприготовленной на неизбѣжную борьбу. Изъ всѣхъ гигантскихъ трудовъ и открытій, которые родъ человѣческій вѣками сдѣлалъ въ области науки, на долю Магги достались лишь несвязные отрывки слабыхъ литературныхъ произведеній и крайне-сомнительной исторіи, исторіи, съ множествомъ безполезныхъ подробностей объ англо-саксонскихъ и другихъ короляхъ, весьма-двухсмысленаго поведенія; но, къ несчастью, совершенно лишенные того ученія, основаннаго на неизбѣжныхъ законахъ разсудка, которое, управляя страстями и развивая чувства покорности судьбѣ и надежду на будущее, есть нравственность и религія. Она горевала въ одиночествѣ, воображая, что всѣ остальныя дѣвушки ея лѣтъ были взлелѣяны и сбережены людьми опытными, незабывшими еще свою молодость, когда они сами нуждались въ посторонней помощи, сами стремились впередъ.
Наконецъ глаза Магги опустились на книги, лежавшія на полкѣ близь окна, и, прервавъ на половину свои мечтанія, она лѣниво начала перелистывать "Галерею потретовъ", которую, однакожъ, скоро оттолкнула отъ себя и принялась разбирать маленькую связку книгъ, перевязанныхъ веревкой. "Прелести спектатора", "Радегласъ", "Экономія человѣческой жизни", "Письма Грегори" -- все это было ей, болѣе или менѣе, знакомо; она знала содержаніе этихъ книгъ. "Христіанскій годъ" -- это, вѣроятно, была книга съ гимнами; она ее отложила въ сторону. Но вотъ "Томасъ Кемпійскій", имя это попадалось ей какъ-то въ книгахъ, которыя она читала, и потому она почувствовала особенное удовольствіе, понятное для всѣхъ, припоминать кой-какія подробности, относящіяся до имени одиноко-стоявшемъ въ ея памяти.