-- Какъ, развѣ она не играла съ тобою все это время? сказалъ отецъ.-- Она только и думала о томъ, какъ ты пріѣдешь домой.
-- Я часа два уже не видалъ ее, сказалъ Томъ, принимаясь за сдобный хлѣбъ,
-- Боже милостивый, она утонула! воскликнула мистрисъ Тёливеръ, подымаясь съ своего кресла и подбѣгая къ окошку.-- Какъ это вы оставили ее? прибавила она, обвиняя сама не зная кого и въ чемъ, какъ обыкновенно это свойственно испуганной женщинѣ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, она не утонула, сказалъ мистеръ Тёливеръ.-- Я знаю, ты ее огорчилъ, Томъ?
-- Право, я не обижалъ ее, отецъ, сказалъ Томъ, съ негодованіемъ.-- Я полагаю она дома.
-- Можетъ-быть, она въ мезонинѣ, сказала мистрисъ Тёливеръ:-- поетъ, разговариваетъ сама съ собою и забыла про ѣду.
-- Поди и приведи ее сюда, Томъ, сказалъ отецъ довольно-сурово.
Прозорливость, или отеческая любовь къ Магги заставляла его подозрѣвать, что малый былъ крутъ съ дѣвочкою, иначе она не отошла бы отъ него.-- Да будь добръ съ нею -- слышишь? или я дамъ тебѣ знать!
Томъ никогда не ослушивался своего отца, потому-что мистеръ Тёливеръ былъ человѣкъ рѣшительный и всегда самъ, какъ онъ говаривалъ, распоряжался своею плёткою; но онъ ушелъ неохотно, унося съ собою свой кусокъ сдобнаго хлѣба и вовсе не думая ослабить наказанія Магги, котораго она вполнѣ заслуживала. Тому было только тринадцать лѣтъ. Взгляды его на грамматику и ариѳметику не отличались особенною положительностью; для него это были вопросы проблематическіе; но въ одномъ пунктѣ онъ былъ совершенно-положителенъ и точенъ, именно: онъ наказалъ бы каждаго, кто того заслуживаетъ, онъ бы самъ не увернулся отъ наказанія, еслибъ онъ его заслуживалъ; но дѣло въ томъ, что онъ его никогда не заслуживалъ.
Это шаги Тома Магги заслышала на лѣстницѣ именно въ ту минуту, когда потребность любви восторжествовала надъ ея гордостью, и она собиралась идти внизъ съ распухшими глазами и растрепанными волосами, чтобъ возбудить сожалѣніе. По-крайней-мѣрѣ отецъ погладилъ бы ее по головѣ и сказалъ: "Не печалься, моя дѣвочка". Чудный укротитель эта потребность любви, этотъ голодъ сердца, такой же могущественный, какъ и голодъ физическій, который заставляетъ протянуть нашу шею подъ ярмо и перемѣнить цѣлый свѣтъ.