Должно сознаться, что Томъ любилъ сообщество Боба. Могло ли быть иначе? Бобъ зналъ сейчасъ по яйцу отъ какой оно было птицы-ласточки, снигиря или золотаго подорожника; онъ отъискивалъ всѣ гнѣзда осъ и умѣлъ разставлять разные силки; онъ лазилъ по деревьямъ, какъ бѣлка, и обладалъ чудною способностью отъискивать ежей и ластокъ, и онъ отваживался на шалости предосудительныя, какъ, напримѣръ, ломать изгороди, швырять камни въ овецъ и бить кошекъ, заходившихъ incognito.
Подобныя достоинства въ низшемъ, съ которымъ можно было обращаться, какъ съ слугою, несмотря на превосходство его познаній, необходимо увлекали Тома, и каждые праздники для Магги не проходили безъ дней печали, которые онъ проводилъ съ Бобомъ.
Поправить этого было невозможно: онъ ушелъ теперь, и Магги оставалось только въ утѣшеніе сѣсть у остролистника или блуждать вдоль изгороди, и стараться передѣлывать свой маленькій міръ въ своемъ воображеніи по своему вкусу.
Жизнь Магги была безпокойная, и въ этомъ видѣ она принимала свой опіумъ.
Между-тѣмъ Томъ, забывъ про Магги и жало упрека, оставленное имъ въ ея сердцѣ, спѣшилъ вмѣстѣ съ Бобомъ, котораго онъ встрѣтилъ совершенно случайно, на большую ловлю крысъ въ сосѣднемъ гумнѣ. Бобъ былъ совершенный знатокъ въ этомъ дѣлѣ и говорилъ объ этой ловлѣ съ энтузіазмомъ, котораго не можетъ себѣ представить развѣ только человѣкъ, совершенно лишенный всякой мужественности или, къ сожалѣнію, ничего непонимающій въ травлѣ крысъ. Съ виду, въ которомъ подозрѣвали сверхъестественное зло, Бобъ, вовсе не казался такимъ отъявленнымъ негодяемъ: его курносое лицо, окаймленное мелкими рыжими кудрями, не лишено было даже пріятности; но его панталоны всегда были завернуты выше колѣна, для удобства, чтобы по первому призыву отправиться въ бродъ; и его добродѣтели, если таковыя существовали, конечно, блистали подъ рубищемъ; а въ этомъ нарядѣ, по увѣренію желчныхъ философовъ, предполагающихъ, что хорошо-одѣтое достоинство черезчуръ вознаграждено, добродѣтели обыкновенно остаются непризнанными (можетъ-быть, потому, что онѣ рѣдко встрѣчаются).
-- Я знаю молодца, у котораго есть хорьки, сказалъ Бобъ хриплымъ дискантомъ, идя по берегу и не сводя своихъ голубыхъ глазъ съ рѣки, какъ животное земноводное, предвидѣвшее возможность броситься въ нее. Онъ живетъ на собачьемъ дворѣ, въ Сент-Осъ. Это такой бравый крысоловъ, какого нигдѣ не встрѣтишь. Я съ охотою бы пошелъ въ крысоловы. Кроты ничто передъ крысами. Вамъ непремѣнно надобно достать хорьковъ. Собаки тутъ никуда не годятся. Ну, вотъ, вамъ собака! продолжалъ Бобъ, указывая съ презрѣніемъ на Яна: она съ крысами вовсе никуда негодится -- самъ это вижу я; я видѣлъ это на травлѣ крысъ, на гумнѣ вашего отца.
Янъ, чувствуя тлетворное вліяніе презрѣнія, поджалъ хвостъ и прижался къ ногѣ Тома, который нѣсколько страдалъ за него, но не имѣлъ чрезвычайной отважности, чтобы не раздѣлять съ Бобомъ пренебреженія къ несчастной собакѣ.
-- Да, да, сказалъ онъ, Янъ негодится для травли. Я заведу настоящихъ собакъ и для крысъ и для всего, когда выйду изъ школы.
-- Заведите хорьковъ, мистеръ Томъ, сказалъ Бобъ съ живостью:-- такихъ бѣлыхъ хорьковъ, съ малиновыми глазами: Господи помилуй. Да вы тогда сами можете ловить своихъ собственныхъ крысъ; или посадите крысу въ клѣтку съ хорькомъ, да и любуйтесь, какъ они будутъ драться. Вотъ что бы я сдѣлалъ: да тутъ больше потѣхи, чѣмъ смотрѣть, какъ дерутся два мальца; конечно, не тѣ мальцы, что продавали на базарѣ пряники и апельсны и -- вотъ-такъ было заглядѣнье! пряники, апельсины полетѣли въ грязь изъ корзинки... А что же, пряники, вѣдь, были такъ же вкусны, прибавилъ Бобъ, послѣ нѣкотораго молчанія.
-- Но, послушай, Бобъ, сказалъ Томъ съ видомъ глубокаго размышленія, эти хорьки -- скверныя твари: кусаются; укусятъ человѣка такъ, если и не подпускать ихъ.