-- Мистеръ Тёливеръ говоритъ, что для друзей у него всегда хорошій обѣдъ, пока онъ имѣетъ средство заплатить за него, сказала она:-- и въ своемъ собственномъ домѣ онъ воленъ дѣлать, сестра, что хочетъ.
-- Ну, Бесси, я не могу оставить вашимъ дѣтямъ достаточно изъ моихъ экономій, чтобъ спасти ихъ отъ разоренія. А на деньги мистера Глега и не надѣйтесь, потому-что, едва-ли я его переживу: онъ изъ живучей семьи; умретъ онъ прежде, такъ онъ обезпечитъ меня только на мою жизнь, а потомъ всѣ его деньги перейдутъ его же роднѣ.
Стукъ колесъ, послышавшійся, пока говорила мистрисъ Глегъ, нарушилъ бесѣду пріятнымъ образомъ для мистрисъ Тёливеръ, которая поспѣшила встрѣтить сестру Пулетъ -- это должно быть сестра Пулетъ, потому-что это былъ стукъ четырехколеснаго экипажа.
Мистрисъ Глегъ вскинула голову и посмотрѣла чрезвычайно-кисло, при одной мысли о четырехколесномъ экипажѣ. Она не имѣла очень-рѣшительнаго мнѣнія объ этомъ предметѣ.
Сестра Тулетъ была въ слезахъ, когда коляска въ одну лошадь остановилась у дверей мистрисъ Тёливеръ; очевидно, ей необходимо было еще поплакать передъ выходомъ изъ коляски, потому-что хотя ея мужъ и мистрисъ Тёливеръ стояли наготовѣ поддержать ее, она продолжала сидѣть и печально покачивала головою, смотря сквозь слезы на неопредѣленную даль.
-- Помилуйте, что съ вами, сестра? сказала мистрисъ Тёливеръ,
Она была женщина безъ особеннаго воображенія; но ей представилось, что, вѣроятно, большое зеркало, въ лучшей спальной сестры Пулетъ, разбилось вторично.
Отвѣта не было; митрисъ Пулетъ только продолжала качать головою, медленно поднимаясь съ своего мѣста и выходя изъ коляски; тѣмъ не менѣе она бросала, однакожъ, украдкою взглядъ на мистера Пулетъ, чтобъ увѣриться, достаточно ли онъ оберегаетъ ея щегольское шелковое платье.
Мистеръ Пулетъ былъ маленькій человѣкъ, съ аршиннымъ носомъ, маленькими блестящими глазами, тонкими губами, въ новой черной парѣ и бѣломъ галстухѣ, который, повидимому, былъ завязанъ слишкомъ-туго, безъ всякаго вниманія къ личному спокойствію. Онъ находился въ такомъ же скромномъ отношеніи къ своей высокой, красивой женѣ съ раздутыми рукавами, наподобіе воздушныхъ шаровъ, въ пышной мантильѣ и огромной шляпкѣ, покрытой перьями и лентами, какое замѣчаемъ мы между рыбачьею ладьею и бригомъ на всѣхъ парусахъ.
Печаль женщины, разодѣтой по модѣ, представляетъ трогательное зрѣлище и вмѣстѣ съ тѣмъ поразительный примѣръ услажденія чувствъ подъ вліяніемъ высшей степени цивилизаціи. Какой длинный рядъ градацій между горестью готтентотки и этой женщины въ широкихъ накрахмаленныхъ рукавахъ, съ множествомъ браслетовъ на рукахъ и въ изящной шляпкѣ, украшенной нѣжными лентами! Просвѣщенное дитя цивилизаціи сдерживаетъ увлеченіе, отличающее печаль и разнообразитъ его необыкновенно-тонко, представляя интересную задачу для аналитическаго ума. Еслибъ оно съ разбитымъ сердцемъ и глазами, отуманенными отъ слезъ, проходило черезъ дверь слишкомъ-невѣрнымъ шагомъ, то оно могло бы измять свои накрахмаленпые рукава; и глубокое сознаніе этой возможности производитъ здѣсь новое сложеніе силъ, которое именно наводитъ его на простой путь между притолками. Оно видитъ, что слезы текутъ слишкомъ обильнымъ потокомъ: и откалываетъ завязки, нѣжно отбрасывая ихъ назадъ -- необыкновенно-трогательное движеніе, которое указываетъ даже среди глубокой горести на надежду, что наступитъ же опять сухое время, когда завязки и шляпки явятся въ прежнемъ блескѣ. Слезы унимаются понемногу и, откинувъ голову назадъ подъ угломъ, чтобы не испортить шляпки, она испытываетъ этотъ страшный моментъ, когда горе, обратившее все въ пустоту, въ свою очередь истощается; а она задумчиво глядитъ на браслеты и поправляетъ застежки, какъ-будто невзначай. Это было-бы такимъ утѣшеніемъ для души, если бы она могла снова успокоиться!