Черныя кудри были такъ густы! какой соблазнъ это былъ для мальчика, который испыталъ уже запрещенное удовольствіе стричь гриву коня. Я говорю это тѣмъ, кто знаетъ, какъ пріятно сводить половинки ножницъ чрезъ угрюмую массу волосъ. Щелкъ и еще щелкъ -- и локоны падали тяжелыми косьмами на полъ, и Магги стояла обстриженная, какъ попало, съ совершеннымъ сознаніемъ свободы, какъ-будто она, вышла изъ густаго лѣса на открытую равнину.
-- О, Магги! сказалъ Томъ, прыгая вокругъ нея и хлопая по колѣнямъ со смѣхомъ: -- ай мои пуговочки! какъ ты чудно выглядишь! Посмотри на себя въ зеркало. Ну, ты вылитый дурачокъ, въ котораго мы въ школѣ бросали скорлупою и орѣхами.
Магги почувствовала неожиданное горе; она думала прежде только о своемъ освобожденіи отъ этихъ несносныхъ волосъ, несносныхъ толковъ про эти волосы, о торжествѣ надъ матерью и тётками; о красотѣ она и не заботилась; ей хотѣлось только одного: чтобъ люди считали ее умною дѣвочкою и не находили въ ней недостатковъ. Но теперь, когда Томъ началъ смѣяться надъ нею и говорилъ, что она похожа на дурачка, эта проблема представилась ей въ другомъ свѣтѣ. Она посмотрѣла въ зеркало. Томъ продолжалъ смѣяться и хлопать въ ладони; раскраснѣвшіяся щеки Магги поблѣднѣли и губы ея задрожали.
-- О Магги! тебѣ надобно идти сейчасъ же къ обѣду, сказалъ Томъ.-- Ай-да мои пуговочки!
-- Не смѣйся надо мною, Томъ, сказала Магги съ сердцемъ и залилась слезами отъ злости, топая ногами и толкая его.
-- Ну, загорѣлась теперь! сказанъ Томъ.-- Зачѣмъ же ты окарнала себя? Я пойду внизъ: я слышу, уже кушанье подаютъ.
Онъ поспѣшилъ внизъ и оставилъ бѣдную Магги въ горькомъ сознаніи непоправимой бѣды, которое почти каждый день испытывала ея ребяческая душа. Она теперь видѣла довольно-ясно, когда дѣло было уже сдѣлано, что это было очень-глупо, что теперь ей придется и думать и слышать про свои волосы болѣе, чѣмъ когда-нибудь. Магги бросалась на все съ побужденіемъ скорости и потомъ уже ея дѣятельное воображеніе рисовало подробно и обстоятельно не только одни послѣдствія, но также и то, что случилось бы, еслибъ дѣло не было сдѣлано. Томъ никогда не дѣлалъ такихъ глупостей, какъ Магги; онъ съ удивительнымъ инстниктомъ умѣлъ различать, что обращалось ему въ пользу или во вредъ, и хотя онъ былъ гораздо-упрямѣе и своенравнѣе Магги, но мать никогда не бранила его. Еслибъ Томъ сдѣлалъ подобную ошибку, то онъ остался бы вѣренъ ей, не измѣнилъ бы себѣ, говоря, что ему все-равно. Если онъ сломалъ бичъ своего отца, стегая имъ по калиткѣ, то это была не его вина: зачѣмъ бичъ захлестнулъ въ петляхъ. Томъ Тёливеръ былъ убѣжденъ, что онъ поступалъ совершенно благоразумно въ этомъ случаѣ, хотя и не признавалъ, чтобы стеганье калитокъ другими мальчиками было-вообще дѣломъ похвальнымъ, и никакъ не сожалѣлъ о своемъ дѣйствіи. Но Магги, стоя и плача теперь передъ зеркаломъ, чувствовала, что она была не въ силахъ идти внизъ, къ обѣду, и выдерживать строгіе взгляды и строгіе упреки своихъ тётокъ, между-тѣмъ, какъ Томъ, Люси, Марѳа, которая служила за столомъ и, можетъ-быть, ея отецъ и дядя станутъ смѣяться надъ нею. Если Томъ смѣялся надъ нею, то, конечно, всѣ будутъ смѣяться. Ахъ, кабы она не трогала своихъ волосъ, она могла бъ спокойно сидѣть съ Томомъ и Люси и наслаждаться абрикосовымъ пудингомъ и кремомъ! Что оставалось ей дѣлать, какъ не плакать? Она сидѣла безпомощная, въ отчаянія, посреди своихъ черныхъ локоновъ, какъ Аяксъ между зарѣзанными имъ баранами. Это горе, можетъ-быть, покажется слишкомъ ничтожнымъ для испытанныхъ смертныхъ, которымъ предстоитъ думать о платежѣ счетовъ къ Рождеству, объ охлаждавшейся любви, разорванной дружбѣ; но для Магги она была также мучительна, мучительнѣе, можетъ-быть, нежели такъ-называемыя дѣйствительныя огорченія зрѣлаго возраста. "Ахъ мое дитя! позже будетъ у васъ настоящее горе" намъ говорили обыкновенно въ утѣшеніе въ нашемъ дѣтствѣ; и мы повторяли это другимъ дѣтямъ, когда выросли. Всѣ мы такъ жалобно рыдали, стоя съ голенькими ножками, когда мы потеряли изъ виду, въ чужомъ мѣстѣ, нашу мать или няньку; но мы не можемъ снова представить себѣ всю горечь этой минуты и плакать о ней, какъ припоминаемъ мы наши страданія пять или десять лѣтъ назадъ. Каждая изъ этихъ горькихъ минутъ оставила свои слѣды и живетъ еще въ насъ; но эти слѣды сокрылись совершенно-незамѣтно подъ твердою тканью жизни нашей юности и мужества, и мы можемъ смотрѣть на горе нашихъ дѣтей съ улыбкою невѣрія въ его дѣйствительность. Можетъ ли кто-нибудь воспроизвести въ своемъ воображеніи все свое дѣтство не въ однихъ только воспоминаніяхъ, что онъ дѣлалъ, что съ нимъ случилось, что онъ любилъ и не любилъ, когда ходилъ онъ еще въ дѣтскомъ платьецѣ, но съ совершеннымъ пониманіемъ и оживленнымъ сознаніемъ всего, что онъ чувствовалъ, когда время между вакаціями ему казалось безконечнымъ? Что онъ чувствовалъ, когда товарищи не принимали его въ свои игры, потому-что онъ изъ одного упрямства бросалъ не такъ мячикъ? Что онъ чувствовалъ въ дождливый день въ праздники, когда онъ не зналъ, какъ занять себя, и шалилъ отъ одной праздности, или когда мать рѣшительно отказывала ему сшить фракъ, хотя всѣ его сверстники вышли изъ курточекъ? Конечно, еслибъ мы могли припомнить это раннее горе и неопредѣленное сознаніе, странное, поверхностное пониманіе жизни, придававшее особенную рѣзкость тому горю, то мы не шутили бы. такъ печалями нашихъ дѣтей.
-- Миссъ Магги, пожалуйте внизъ сію же минуту! сказала Кассія, входя поспѣшно въ комнату.-- Богъ мой! что вы надѣлали? Въ жизнь мою не видала я такого пугала.
-- Молчи, Кассія, сказала Магги сердито.-- Поди прочь!
-- Я вамъ говорю, пожалуйте внизъ сію же минуту: ваша маменька приказала, сказала Кассія, подойдя къ Магги и, взявъ ее за руку, чтобъ приподнять ее съ полу.