Томъ придвинулся къ углу стола, за который сѣлъ отецъ; копилку открыли, и красный лучъ заката, упавшій на нихъ, освѣтилъ выраженіе унынія на измученномъ, мрачномъ лицѣ черноглазаго отца и подавленную радость на лицѣ бѣлокураго сына. Мать и Магги сидѣли у другого конца стола: одна -- въ тупой покорности, другая -- въ трепетномъ ожиданіи.
Тулливеръ пересчиталъ деньги, разложивши ихъ въ порядкѣ на столѣ, и сказалъ, укоризненно глядя на сына:
-- Вотъ видишь, что моя правда!
Онъ посмотрѣлъ на деньги и выговорилъ съ горькимъ отчаяніемъ:
-- Болѣе трехъ тысячъ не хватаетъ! Когда-то наберу! Ахъ, слишкомъ мудрено жить на этомъ свѣтѣ! Четыре года собиралъ я это; удастся ли прожить еще четыре-то?.. Уже тебѣ придется доплачивать,-- продолжалъ онъ дрожащимъ голосомъ,-- если не перемѣнишь мыслей, когда войдешь въ года... Только раньше того меня схоронишь.
Онъ взглянулъ на Тома съ раздражительнымъ желаніемъ услышать увѣренія въ обратномъ.
-- Нѣтъ, папа, -- твердо возразилъ Томъ, хотя въ голосѣ его замѣтенъ былъ трепетъ,-- ты доживешь до уплаты долговъ: ты уплатишь ихъ собственными руками.
Въ его тонѣ слышалось нѣчто большее, чѣмъ простое обнадеживаніе. Тулливеръ встрепенулся и вопросительно посмотрѣлъ на сына, а Магги, не владѣя болѣе собой, подбѣжала къ отцу и стала на колѣни у его кресла. Томъ помолчалъ и, наконецъ, сказалъ;
-- Уже давно дядя Глеггъ одолжилъ мнѣ немного денегъ для торговли, и это дало барышъ. У меня теперь въ банкѣ три тысячи двѣсти рублей.
При послѣднихъ словахъ мать уже обнимала его и, со слезами, говорила: