РАЗСКАЗЪ
I.
Конецъ моей жизни близокъ. Въ послѣднее время, я подвергался припадкамъ Angina pectoris и, по словамъ доктора, при обыкновенномъ теченіи болѣзни, я могу надѣяться, что не проживу долѣе нѣсколькихъ мѣсяцевъ. Поэтому, если я не нахожусь въ физическомъ отношеніи подъ такимъ же проклятіемъ, какъ въ нравственномъ, и мой физическій организмъ не представляетъ такого же необыкновеннаго явленія, какъ нравственная природа, то мнѣ не придется долго стонать подъ тяжелымъ бременемъ земнаго существованія. Если же случится противное и я проживу до глубокой старости, чего желаетъ и на что надѣется большинство людей, то, по крайней мѣрѣ, я узнаю, могутъ ли муки ожиданія сравниться съ страданіями предвидѣнія, ибо я чувствую, когда я умру, и вижу, что случится въ послѣднія мои минуты.
Ровно черезъ мѣсяцъ, именно 20-го сентября 18.. года, въ 10 часовъ вечера, я буду сидѣть въ этомъ самомъ креслѣ, жаждая смерти, измученный постояннымъ предвидѣніемъ и всевѣденіемъ, безъ иллюзій и безъ надеждъ. Смотря на синеватый языкъ пламени въ каминѣ, я вдругъ почувствую въ груди страшную боль. Я только успѣю протянуть руку и позвонить, какъ начну задыхаться. Никто не отвѣтитъ на мой звонокъ. Я знаю почему. Мой слуга и экономка влюблены другъ въ друга и въ это самое время поссорятся. Экономка, за два часа передъ тѣмъ, въ порывѣ пламеннаго гнѣва, убѣжитъ изъ дома, въ надеждѣ, что Перри припишетъ ея исчезновеніе твердой рѣшимости броситься въ рѣку. Перри мало по малу начнетъ безпокоиться и побѣжитъ ее искать. А. маленькая помощница экономки будетъ спать на скамейкѣ. Она никогда не отвѣчаетъ на звонокъ; онъ ея не будитъ. Но вотъ я все болѣе и болѣе задыхаюсь, лампа тухнетъ съ ужаснымъ запахомъ; я дѣлаю надъ собой усиліе и снова звоню. Я хочу жить и никто не является ко мнѣ на помощь. Я жаждалъ невѣдомого; теперь эта жажда исчезла. О, Боже, оставь меня на землѣ среди всего, что я знаю, пусть меня мучитъ и терзаетъ вѣдомое; я доволенъ жизнью. Я все болѣе и болѣе страдаю и задыхаюсь! Земля, поля, ручеекъ, журчащій въ тѣни деревьевъ, благоуханіе зелени послѣ дождя, утренній свѣтъ, проникающій чрезъ окно моей спальни, отрадная теплота камина въ зимній день... неужели мракъ все это застелетъ на вѣки?
Мракъ... мракъ... даже нѣтъ страданій... одинъ только мракъ. Я куда то иду по этому безконечному мраку. Мысли мои цѣпенѣютъ въ этомъ мракѣ, но я сознаю, что двигаюсь куда-то...
Но прежде чѣмъ наступитъ эта минута, я хочу воспользоваться послѣдними часами моего спокойствія и силы, чтобы разсказать страшную исторію моей жизни. Я никогда не изливалъ еще своей души передъ какимъ либо живымъ существомъ; я не имѣлъ основанія вѣрить въ сочувствіе ко мнѣ ближнихъ. Но каждый изъ насъ можетъ разсчитывать, что послѣ смерти, къ нему выкажутъ нѣкоторое сожалѣніе, состраданіе и великодушіе. Только сознаніе, что человѣкъ живетъ, сдерживаетъ въ ближнихъ чувства снисхожденія и уваженія, какъ холодный восточный вѣтеръ сдерживаетъ дождь. Пока сердце бьется, терзайте его -- это единственный случай натѣшиться надъ нимъ; пока глазъ смотритъ на васъ съ смиренной мольбой, рѣжьте его холоднымъ, ледянымъ, равнодушнымъ взглядомъ; пока ухо, этотъ нѣжный проводникъ къ тайнику сердца, можетъ воспринять ваше доброе слово, оглушайте его саркастическимъ комплиментомъ, пошлой учтивостью или завистливымъ натянутымъ хладнокровіемъ; пока творческій умъ сознаетъ несправедливость и жаждетъ братской любви, спѣшите поразить его ложными сужденіями, легкомысленными клеветами, безсмысленными сравненіями. Но придетъ время, когда сердце замретъ, ubi saeva indignatio ulterius cor lacerare nequit, когда глазъ ослѣпнетъ, ухо оглохнетъ, умъ перестанетъ жаждать и работать -- тогда вы можете дать просторъ своему человѣколюбію, вспомнить и пожалѣть трудъ, борьбу, неудачу, воздать честь совершенному дѣлу, и милосердно найти оправданіе ошибкамъ.
Все это, однакожь, нравоученіе прописей, да и къ чему я останавливаюсь на подобныхъ мысляхъ? Вѣдь онѣ до меня не касаются. Я не оставлю послѣ себя никакого дѣла, за которое люди могли бы меня уважать. У меня нѣтъ близкихъ родственниковъ, которые вознаградили бы слезами на моей могилѣ всѣ страданія, причиненныя мнѣ пока я былъ живъ. Только исторія моей жизни, быть можетъ, вызоветъ послѣ моей смерти въ чуждыхъ мнѣ людяхъ немного болѣе сочувствія, чѣмъ она удостоилась бы при моей жизни отъ друзей и знакомыхъ.
Дѣтство кажется мнѣ счастливѣе, чѣмъ, вѣроятно, оно было на дѣлѣ, отъ сравненія съ послѣдующими годами. Тогда передо мною, какъ и передъ всѣми дѣтьми, не приподнималась завѣса будущаго; я наслаждался дѣтской радостью въ настоящемъ и сладостными неопредѣленными надеждами въ будущемъ. У меня была добрая, нѣжная мать. Еще теперь, послѣ столькихъ мрачныхъ лѣтъ, я съ какимъ-то содроганіемъ вспоминаю ея ласки, когда, взявъ меня на колѣни, она крѣпко обнимала, прижимая свои щеки къ моимъ. Я страдалъ одно время глазами и ничего не видалъ; въ тѣ дни, съ утра до вечера, она не спускала меня съ своихъ рукъ. Но вскорѣ эта ни съ чѣмъ несравнимая любовь померкла и жизнь даже моему дѣтскому сознанію стала казаться холоднѣе. Какъ прежде, я катался на моей бѣленькой лошадкѣ, которую велъ подъ уздцы грумъ, но уже болѣе не слѣдили за мною сіявшіе любовью глаза, не встрѣчали меня послѣ прогулки нѣжныя объятія. Быть можетъ, я чувствовалъ потерю матери болѣе другихъ семи лѣтнихъ дѣтей, для которыхъ всѣ радости жизни остались тѣ же, потому что я былъ чрезвычайно впечатлительнымъ ребенкомъ. Я помню съ какимъ тревожнымъ и вмѣстѣ радостнымъ волненіемъ я прислушивался къ топоту лошадей по каменному полу конюшни, къ громко раздававшимся голосамъ конюховъ, къ веселому лаю собакъ, когда кабріолетъ отца шумно въѣзжалъ во дворъ, къ громовымъ звукамъ колокола, призывавшаго къ завтраку и обѣду. Мѣрный шагъ солдатъ, которые иногда проходили мимо дома отца изъ сосѣдняго города, гдѣ находились большія казармы, заставлялъ меня дрожать и плакать. Но когда они исчезали изъ моихъ глазъ, мнѣ хотѣлось ихъ снова увидѣть.
Я полагаю, что мой отецъ считалъ меня страннымъ ребенкомъ и не очень меня любилъ, хотя всегда исполнялъ очень рачительно все, что считалъ своей родительской обязанностью. Но онъ былъ человѣкъ пожилой и имѣлъ другого сына, кромѣ меня. Моя мать была его второй женою и онъ женился на ней сорокапяти лѣтъ. Онъ былъ серьёзный, аккуратный, твердый человѣкъ, съ головы до ногъ банкиръ, но съ оттѣнкомъ дѣятельнаго землевладѣльца, стремящагося къ пріобрѣтенію вліянія въ своемъ графствѣ, одинъ изъ тѣхъ людей, которые всегда одинаковы, не подчиняются дѣйствію погоды, и постоянно ни грустны, ни веселы. Я очень его боялся и при немъ былъ еще застѣнчивѣе и впечатлительнѣе, чѣмъ когда либо; это обстоятельство, вѣроятно, побудило отца воспитать меня совершенно по другой системѣ, чѣмъ та, которой онъ держался въ отношеніи моего старшаго брага, уже находившагося въ то время въ Итонѣ. Мой братъ былъ его наслѣдникъ и представитель; поэтому, онъ долженъ былъ пройти Итонъ и Оксфордъ, конечно, съ цѣлью завязать аристократическія связи. Отецъ вполнѣ понималъ все полезное вліяніе латинскихъ сатириковъ и греческихъ драматурговъ на молодого человѣка, желающаго занять видное мѣсто въ обществѣ, но, прочитавъ въ переводѣ Эсхила и Горація, мало уважалъ этихъ "мертвыхъ, вѣнчанныхъ призраковъ". Къ этой отрицательной точки зрѣнія присоединилась и положительная, основанная на недавнемъ его знакомствѣ съ горнозаводскими спекуляціями, и заключавшаяся въ томъ, что реальное воспитаніе было единственно полезнымъ для его младшаго сына. Кромѣ того, ясно, что застѣнчивый, впечатлительный мальчикъ, какъ я, не былъ въ состояніи перенести грубую жизнь общественной школы. Мистеръ Летераль прямо и опредѣлительно это высказалъ. Мистеръ Летераль былъ господинъ высокаго роста въ очкахъ, который однажды утромъ взялъ своими большими руками мою маленькую голову, подозрительно ощупалъ ее, и потомъ, прижавъ мнѣ виски своими перстами, оттолкнулъ меня немного отъ себя и сталъ пристально разбирать меня по клочкамъ. Этотъ осмотръ, повидимому, привелъ его къ неудовлетворительнымъ результатамъ. Онъ насупилъ брови и, проводя пальцами надъ моими висками, сказалъ отцу:
-- Вотъ гдѣ недостатокъ, сэръ, а здѣсь, прибавилъ онъ, прижимая макушку моей головы:-- излишекъ. Первое надо развить, а второе -- стушевать.