Я былъ очень взволнованъ отъ страха, при смутной мысли, что заслужилъ порицаніе, и отъ ненависти къ этому высокому господину въ очкахъ, который теребилъ мнѣ голову во всѣ стороны, словно желая ее купить и торгуясь въ цѣнѣ.

Я не знаю, какое вліяніе имѣлъ мистеръ Летераль на принятую въ отношеніи меня систему воспитанія, но вскорѣ оказалось, что домашніе наставники, естественная исторія, положительныя науки и живые, иностранные языки были избраны, какъ лучшее средство для исправленія недостатковъ моего организма. Я ничего не понималъ въ машинахъ, и потому мнѣ необходимо было ихъ изучать; я имѣлъ дурную память на классификацію, и потому меня принуждали заниматься систематической зоологіей и ботаникой; я питалъ жажду къ познанію человѣческихъ чувствъ и дѣяній, поэтому меня пичкали свѣденіями о механическихъ, и физическихъ явленіяхъ, объ электричествѣ и магнетизмѣ. Болѣе умный мальчикъ, конечно, извлекъ бы пользу изъ уроковъ моихъ учителей, обставленныхъ научными опытами и, по всей вѣроятности, нашелъ бы явленія электричества и магнетизма увлекательными, какъ меня тщетно хотѣли увѣрить каждый четвергъ. Но что касается меня, то я столь же мало зналъ обо всемъ этомъ, какъ самый худшій ученикъ, прогнанный изъ классическаго училища. Я зналъ тайкомъ Плутарха, Шекспира, Донъ-Кихота, и этимъ путемъ наполнялъ себѣ голову смутными идеями. Наставникъ увѣрялъ меня, что "развитой человѣкъ отличается отъ невѣжды тѣмъ, что онъ знаетъ, почему вода течетъ внизъ съ горы"; но я вовсе не желалъ быть такимъ развитымъ человѣкомъ; меня радовала сама по себѣ журчавшая вода и я могъ часами любоваться ручейкомъ, извивавшемся между каменьями и нависшими плакучими ивами. Меня нисколько не занимала мысль, почему вода бѣжала внизъ, а не на верхъ, и я былъ и безъ того увѣренъ, что причина, которая обусловливала такое прекрасное живописное зрѣлище, должна быть отличная.

Нечего останавливаться на этой эпохѣ моей жизни. Изъ всего сказаннаго уже видно, что моя натура была впечатлительная, непрактичная и что она развивалась среди несоотвѣтствовавшихъ ей условій, которыя не могли содѣйствовать здоровому, счастливому росту. Шестнадцати лѣтъ я отправился, по желанію отца, въ Женеву, чтобъ окончить тамъ воспитаніе, и эта перемѣна была для меня самая благопріятная. Увидавъ впервые Альпы при закатѣ солнца, я думалъ, что попалъ на небо, и три года, проведенные много въ Женевѣ, были наполнены постоянными восторгами. Природа, со всѣми ея чудесами, опьяняла меня, словно дорогое вино. Вы, можетъ быть, подумаете, что я былъ поэтъ. Но моя судьба не была столь счастливой. Поэтъ изливаетъ свою душу въ стихахъ и вѣритъ, что рано или поздно найдется сочувствующая ему душа. Но чувствительная, чуткая натура поэта, безъ поэтическаго дара и находящая исходъ лишь въ безмолвныхъ слезахъ при видѣ отраженія солнечныхъ лучей на гладкой поверхности рѣки или въ внутренномъ нѣмомъ содроганіи отъ грубаго голоса или холоднаго взгляда -- окружаетъ человѣка душевнымъ одиночествомъ въ обществѣ окружающихъ людей. Наименѣе одинокія минуты я проводилъ по вечерамъ въ лодкѣ на озерѣ. Мнѣ тогда казалось, что небо, блестящія вершины горъ и широкая водяная равнина окружали меня такой нѣжной любовью, съ которой ни одно человѣческое лицо не смотрѣло на меня, съ тѣхъ поръ, какъ любовь матери перестала согрѣвать мою жизнь. Какъ Жанъ-Жакъ Руссо, я ложился на дно лодки, предоставляя ей на свободѣ скользить по водѣ, и смотрѣлъ, какъ постепенно исчезалъ солнечный свѣтъ, перебѣгая съ одной горной вершины на другую. Когда всѣ бѣлыя макушки заволакивались мглою, я спѣшилъ домой, ибо за мною тщательно слѣдили и не позволяли поздно возвращаться съ прогулки.

Мой характеръ не располагалъ меня къ дружбѣ съ многочисленными юношами моего возраста, которые всегда учатся въ Женевѣ. Однако, я подружился и, странно сказать, съ такимъ юношей, умственныя стремленія котораго были совершенно противоположны моимъ. Я назову его Шарлемъ Менье; но настоящая его фамилія, по происхожденію англійская, пользуется теперь всеобщей извѣстностью. Онъ былъ сирота, жилъ очень бѣдно и изучалъ медицину, отличаясь геніальными способностями въ этой отрасли знанія. Удивительно, что я съ моимъ туманнымъ, впечатлительнымъ и ненаблюдательнымъ умомъ, ненавидя научныя занятія и питая слабость къ созерцанію красотъ природы, почувствовалъ теплую привязанность къ человѣку, страстно любившему науку. Но насъ связывалъ не умъ, а общность чувствъ, которая, по счастью, соединяетъ глупыхъ съ умными, практическихъ дѣятелей съ мечтателями. Шарль, какъ бѣдный и уродливый юноша, былъ предметомъ постоянныхъ шутокъ женевскихъ уличныхъ мальчишекъ и, но той же причинѣ, для него былъ закрытъ доступъ въ гостиныя. Я видѣлъ, что онъ былъ такой же одинокій, какъ и я, и, побуждаемый сочувствіемъ къ его грустной долѣ, первый сдѣлалъ нѣсколько застѣнчивыхъ шаговъ, чтобъ сойтись съ нимъ. Такимъ образомъ, между нами возникла тѣсная дружба, насколько это позволялъ нашъ различный образъ жизни. Въ тѣ рѣдкіе дни, когда Шарль былъ свободенъ, мы взбирались съ нимъ на горы, или отправлялись на пароходѣ въ Вевэ. Во время этихъ прогулокъ, я задумчиво слушалъ его пламенную рѣчь объ его будущихъ научныхъ открытіяхъ, и его слова мѣшались въ моей головѣ съ голубой водой, бѣлымъ облачкомъ, пробѣгавшемъ по небесной лазури, съ пѣніемъ птицъ и отдаленнымъ сіяніемъ ледниковъ. Онъ очень хорошо зналъ, что я не вполнѣ слѣжу за его рѣчью, но любилъ со мною говорить. Вѣдь иногда мы передаемъ наши надежды и планы безсловеснымъ животнымъ, собакамъ и птицамъ, когда онѣ насъ любятъ. Я упомянулъ объ этой дружбѣ, потому что она имѣла связь съ странной, ужасной сценой, которую мнѣ придется разсказать впослѣдствіи.

Эта счастливая жизнь въ Женевѣ была вдругъ прервана серьёзной болѣзнью, о которой я почти ничего не помню. Только по временамъ, когда я открывалъ глаза, то видѣлъ передъ собою отца, сидѣвшаго у моей постели. Потомъ, наступило долгое, однообразное выздоровленіе и мало но малу возвращающіяся силы дозволяли мнѣ предпринимать прогулки въ экипажѣ. Въ одинъ изъ подобныхъ дней, когда я чувствовалъ себя уже гораздо лучше, отецъ сказалъ мнѣ:

-- Когда ты совсѣмъ оправишься и будешь въ состояніи путешествовать, Латимеръ, то я самъ отвезу тебя въ Англію. Тебѣ понравится это путешествіе. Мы поѣдемъ черезъ Тироль и Австрію; ты увидишь много новыхъ мѣстъ. Наши сосѣди, Фильморы, поѣдутъ съ нами, а въ Базелѣ насъ встрѣтитъ Альфредъ. Потомъ, мы всѣ вмѣстѣ отправимся домой черезъ Вѣну и Прагу...

Тутъ моего отца отозвали и я остался подъ страннымъ впечатлѣніемъ его послѣдняго слова Прага. Передъ моими глазами вдругъ предстало новое, удивительное зрѣлище: городъ, залитой жгучимъ солнечнымъ свѣтомъ, который, какъ бы накопившись здѣсь впродолженіи многихъ столѣтій, не видавшихъ ни прохладной ночной росы, ни живительнаго дождя, пожиралъ пыльное, полинялое, временемъ изъѣденное величіе народа, живущаго только въ своихъ воспоминаніяхъ. Городъ, повидимому, такъ жаждалъ влаги, что широкая рѣка казалась листомъ полированнаго металла, а украшавшихъ длинный мостъ почернѣвшихъ статуй, въ ихъ старинныхъ одѣяніяхъ и съ мученическими вѣнчиками на головахъ, можно было скорѣе принять за мѣстныхъ обитателей, чѣмъ суетящуюся, пошлую толпу мужчинъ и женщинъ, походившихъ на случайно набѣжавшую ватагу минутныхъ, призрачныхъ посѣтителей. Эти мрачныя, каменныя фигуры, думалъ я:-- живутъ въ древнихъ, морщинистыхъ домахъ, которыя лѣпятся по склону горы, преклоняютъ колѣна передъ отжившимъ, разшатаннымъ величіемъ стариннаго дворца и молятся въ душныхъ церквахъ; ими не руководятъ ни опасенія, ни надежды, и приговорены они судьбой быть вѣчно старыми и, не умирая, жить въ оцѣпенѣніи среди солнечнаго сіянія, не смѣняемаго отдыхомъ ночи.

Вдругъ послышался какой-то металлическій звукъ и я очнулся. У камина упала кочерга изъ сотрясенія двери, при входѣ въ комнату Пьера съ моимъ лекарствомъ. Сердце мое сильно билось и я попросилъ Пьера поставить лекарство на столъ.

Оставшись наединѣ, я началъ спрашивать себя, спалъ ли я? Неужели я видѣлъ во снѣ этотъ странный, невѣдомый мнѣ городъ, представшій передъ моими глазами до того явственно, во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ, что я запомнилъ радужный лучъ свѣта, отраженный на тротуарѣ моста цвѣтнымъ фонаремъ? Я никогда не видывалъ Праги даже на картинѣ и названіе этого города возбуждало въ моей головѣ только смутныя историческія воспоминанія объ имперскомъ величіи и религіозныхъ войнахъ.

Ничего подобнаго я никогда не видалъ до той минуты во снѣ, и часто мнѣ было досадно, что мои сны были всегда пошлые, отрывочные, и что только повременамъ я подвергался всѣмъ ужасамъ удушливаго кошмара. Но мнѣ не вѣрилось, что я спалъ, такъ опредѣлительно и медленно развертывалось передо мною это зрѣлище, какъ новый видъ въ туманныхъ картинахъ или пейзажъ, мало по малу выступающій изъ утренней мглы, разгоняемой первыми лучами солнца. И въ самомъ началѣ этого страннаго видѣнія я совершенно ясно сознавалъ, что въ комнату вошелъ Пьеръ, доложилъ отцу о приходѣ мистера Фильмора, и что отецъ поспѣшно ушелъ. Нѣтъ, это не былъ сонъ. Неужели во мнѣ вдругъ проснулась натура поэта, доселѣ дремавшая и только обнаруживавшаяся смутными идеальными стремленіями? Такъ, конечно, Гомеръ видѣлъ Трою, Дантъ -- жилище умершихъ, Мильтонъ -- паденіе съ неба діавола. Быть можетъ, болѣзнь произвела счастливую перемѣну въ моемъ организмѣ, укрѣпила мои нервы и расѣяла туманъ, заволакивавшій мой умъ. Я часто читалъ въ романахъ о подобныхъ неожиданныхъ превращеніяхъ. Впрочемъ, и въ достовѣрныхъ біографіяхъ историческихъ личностей можно встрѣтить случаи такого могучаго, животворящаго вліянія болѣзни на умственныя способности. Напримѣръ, Новалисъ чувствовалъ, какъ съ развитьемъ чахотки, росло въ немъ поэтическое вдохновеніе.