Эта сладостная мысль наполняла все мое существо восторженнымъ трепетомъ, и я захотѣлъ испытать, дѣйствительно ли забилъ во мнѣ родникъ поэтическаго генія. Удивительное видѣніе было вызвано однимъ упоминаніемъ со стороны отца о Прагѣ. Я ни на минуту не думалъ, чтобъ дѣйствительно этотъ городъ предсталъ передо много, но я полагалъ, что мой только что оправившій свои крылья геній мгновенно нарисовалъ эту картину, черпая краски въ воображеніи и памяти. Еслибъ я теперь сосредоточилъ всѣ свои мысли на другомъ городѣ, напримѣръ, на Венеціи, гораздо болѣе знакомой мнѣ, чѣмъ Прага, то получился ли бы одинаковый результатъ? Я сталъ думать о Венеціи,. изощрялъ свое воображеніе поэтическими воспоминаніями и старался всѣми силами почувствовать себя въ Венеціи, какъ я сознавалъ свое присутствіе въ Прагѣ. Но все тщетно. Я только воскрешалъ въ своей памяти картины Каналетто, висѣвшія въ моей старой спальнѣ дома въ Англіи; мой умъ смутно блуждалъ въ поискахъ за живыми образами. Это была прозаическая, сознательная работа мысли, а не пассивное, вдохновенное творчество, приведшее меня въ восторгъ за минуту передъ тѣмъ. Я впалъ въ уныніе и утѣшалъ себя только тѣмъ, что поэтическое вдохновеніе капризно и такъ же мгновенно приходитъ, какъ исчезаетъ.
Въ продолженіи нѣсколькихъ дней, мои нервы были постоянно напряжены; я все ожидалъ новаго проявленія моего поэтическаго дара и давалъ мыслямъ широкій просторъ въ области моихъ познаній, надѣясь, что найдется предметъ, который снова воскреситъ дремлющія силы моего генія. Но нѣтъ, меня по прежнему окружалъ мракъ, не озаряемый болѣе лучемъ страннаго свѣта, хотя я жаждалъ его съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ.
Отецъ катался со мной каждый день, а когда я сталъ сильнѣе, то и сопровождалъ меня въ прогулкахъ пѣшкомъ. Однажды вечеромъ, онъ обѣщалъ придти за мною на другое утро въ двѣнадцать часовъ, чтобъ отправиться вмѣстѣ для покупки часовъ и другихъ предметовъ, обязательно вывозимыхъ изъ Женевы каждымъ богатымъ англичаниномъ. Онъ былъ одинъ изъ самыхъ аккуратныхъ людей, а потому, я всегда торопился быть готовымъ минута въ минуту, какъ онъ назначилъ. Но на этотъ разъ къ величайшему моему удивленію, онъ не явился нетолько въ двѣнадцать часовъ, но даже и въ четверть перваго. Меня разбирало нетерпѣніе выздоравливающаго, т. е. человѣка, ничего не дѣлающаго и, не имѣя силъ ждать спокойно, я сталъ ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Глаза мои были устремлены на быстрое теченіе Роны, выходившей изъ синяго Лемана, прямо противъ окна моей комнаты, и мысленно я перебиралъ причины, которыя могли задержать отца.
Вдругъ я почувствовалъ присутствіе въ комнатѣ отца и не одного; съ нимъ были еще двѣ фигуры. Странно, я не слыхалъ ни шаговъ, ни скрипа двери; но я видѣлъ передъ собою отца и по правую его руку нашу сосѣдку мистрисъ Фильморъ, которую я очень, хорошо помнилъ, хотя не видалъ уже пять лѣтъ. Она была самая обыкновенная женщина, среднихъ лѣтъ, въ шелковомъ платьѣ. Но, налѣво отъ отца, стояла молодая двадцатилѣтняя дѣвушка, стройная, граціозная, съ роскошными русыми волосами, тяжелыя пряди которыхъ казались слишкомъ массивными для тонкихъ чертъ ея лица, не имѣвшаго, однако, дѣтскаго выраженія. Блѣдно-сѣрые глаза блестѣли безпокойно, хитро, саркастически. Они были устремлены на меня съ улыбкой любопытства и я чувствовалъ, что по всему моему тѣлу пробѣжалъ холодъ, словно меня продулъ сѣверный вѣтеръ. Ея свѣтло-зеленое платье и зеленые листья, какъ бы увѣнчивавшіе ея русые волосы, возбудили въ моей памяти образъ наяды, столь часто воспѣваемый моими любимыми лирическими поэтами Германіи. Дѣйствительно, эта блѣдная дѣвушка, съ сверкающими глазами и зелеными листьями въ свѣтлыхъ волосахъ, казалось, только что вышла изъ холодныхъ водъ рѣки.
-- Ну, Латимеръ, ты вѣрно удивлялся, что я опоздалъ, началъ мой отецъ...
Но тутъ вся группа, стоявшая передо мною, исчезла и я увидѣлъ только китайскую ширму, маскировавшую дверь. Я дрожалъ всѣмъ тѣломъ и едва дотащился до дивана, на который и упалъ въ изнеможеніи. Итакъ, странная сила, бывшая во мнѣ, снова проявилась... Но была ли это сила? Не скорѣе ли назвать ее болѣзненнымъ проявленіемъ, чѣмъ-то въ родѣ перемѣщающагося бреда, во время котораго мой умъ работалъ съ лихорадочной энергіей, тогда какъ въ здравыя минуты онъ еще болѣе притуплялся. Я видѣлъ все окружавшее меня сквозь какую-то дымку, и судорожно схватился за колокольчикъ, какъ человѣкъ, желающій очнуться отъ кошмара. Пьеръ явялся на мой звонокъ.
-- Вамъ не хорошо? спросилъ онъ съ безпокойствомъ.
-- Я усталъ дожидаться, Пьеръ, отвѣчалъ я внятно и громко, какъ пьяный, старающійся казаться трезвымъ:-- я боюсь, не случилось ли чего съ отцомъ -- онъ всегда такъ аккуратенъ. Сбѣгайте въ Брюггенскій отель и посмотрите тамъ ли онъ.
-- Сейчасъ, произнесъ Пьеръ и вышелъ изъ комнаты.
Эта маленькая, прозаическая сцена подѣйствовала на меня успокоительно. Чтобъ еще болѣе унять расходившіеся нервы, я пошелъ въ свою спальню, взялъ съ комода ящикъ съ стоянками одеколона, вынулъ одну изъ нихъ и откупорилъ ее. Потомъ, я обтеръ себѣ лобъ и руки живительнымъ спиртомъ, вдыхая его съ тѣмъ большимъ наслажденіемъ, что я добылъ его медленнымъ трудомъ, а не внезапной, безумной вспышкой. Ибо я уже начиналъ сознавать ужасъ, присущій человѣческому существу, природа котораго не соотвѣтствуетъ простымъ обычнымъ условіямъ жизни.