Продолжая наслаждаться запахомъ одеколона, я возвратился въ гостиную, но она не была пустой, какъ за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ. Передъ китайской ширмой стоялъ мой отецъ, на право отъ него, мистрисъ Фильморъ, а налѣво... стройная, бѣлокурая дѣвушка, съ умнымъ лицомъ и хитрыми глазами, обращенными на меня съ улыбкой любопытства.

-- Ну, Латимеръ, ты вѣрно удивлялся, что я опоздалъ? началъ мой отецъ...

Я ничего болѣе не слышалъ, не чувствовалъ. Когда я очнулся, то лежалъ на диванѣ; подлѣ меня суетились отецъ и Пьеръ. Подождавъ, пока я совершенно пришелъ въ себя, отецъ вышелъ изъ комнаты и чрезъ минуту возвратился.

-- Я сказалъ дамамъ, что тебѣ лучше, Латимеръ, произнесъ онъ:-- онѣ ждутъ въ сосѣдней комнатѣ. Мы отложимъ сегодня нашу прогулку.

Потомъ онъ прибавилъ:

-- Молодая дѣвушка, Берта Грантъ -- племянница мистрисъ Фильморъ. Она сирота и Фильморы взяли ее къ себѣ, такъ что она теперь наша сосѣдка, а, можетъ быть, вскорѣ сдѣлается близкой родственницей. Альфредъ ухаживаетъ за нею и она, кажется, не хладнокровна къ нему. Я былъ бы очень радъ этой свадьбѣ; Фильморъ даетъ ей приданое, какъ родной дочери. Я не зналъ, что тебѣ неизвѣстно объ ея пребываніи у Фильморовъ.

Онъ не упоминулъ болѣе о моемъ обморокѣ при видѣ этой молодой дѣвушки, а я, конечно, не разсказалъ ему о случившемся, изъ боязни, чтобъ онъ съ этой минуты не сомнѣвался вѣчно въ здравости моего разсудка.

Я не стану останавливаться на всѣхъ проявленіяхъ совершившейся во мнѣ психической перемѣны. Я описалъ подробно первые два случая, потому что они имѣли ясные, опредѣленные результаты въ моей послѣдующей жизни.

Вскорѣ послѣ второго случая, кажется, на слѣдующій день, я началъ сознавать новую фазу своей ненормальной впечатлительности, чего ранѣе не замѣчалъ, благодаря моимъ малочисленнымъ столкновеніямъ съ другими людьми со времени болѣзни. Въ моемъ умѣ теперь отражался умственный процессъ, происходившій въ другомъ человѣкѣ, пустыя отрывочныя мысли или пошлыя, обыденныя чувства какого нибудь не интереснаго лица; напримѣръ, мистрисъ Фильморъ вдругъ насильно навязывались моему сознанію, какъ звуки дурного музыкальнаго инструмента. Но эта непріятное напряженіе впечатлительнаго органа было временное, и затѣмъ наступали минуты отдыха, когда души окружающихъ лицъ снова оставались для меня закрытыми, и я тогда чувствовалъ то сладкое успокоеніе, которое утомленнымъ нервамъ доставляетъ безмолвная тишина. Я могъ бы принять это странное провидѣніе за болѣзненную дѣятельность воображенія, еслибъ отгаданныя мною слова и поступки другихъ лицъ не доказывали, что оно имѣло прямую связь съ умственнымъ процессомъ, совершавшемся въ ихъ умахъ. Но эта странная способность, утомительная и скучная, когда дѣло шло о чужихъ людяхъ, причиняла мнѣ жгучія страданія, открывая передо мною души близкихъ мнѣ липъ и обнаруживая, какъ бы подъ микроскопомъ всю незамѣтную простому глазу паутину мелкаго самолюбія, всевозможныхъ низостей, суетной пошлости и нелѣпыхъ капризовъ, скрывающихся подъ раціональными рѣчами, любезнымъ вниманіемъ, остроумными замѣчаніями и добрыми поступками.

Въ Базелѣ къ намъ присоединился мой братъ Альфредъ, красивый, самоувѣренный человѣкъ, двадцати шести лѣтъ, совершенный контрастъ съ моей нервной, тщедушной, не эффектной фигурой. Однако посторонніе признавали во мнѣ какую-то полуженскую, полупризрачную красоту, и портретисты, которыми кишитъ Женева, часто просили позволенія снять мой портретъ, а одинъ живописецъ изобразилъ меня умирающимъ трубадуромъ въ большой фантастической картинѣ. Но я не терпѣлъ своей внѣшности и только мысль, что это -- оболочка поэтическаго генія, могла бы меня помирить съ нею. Но теперь всякая надежда исчезла, и я видѣлъ на своемъ лицѣ лишь печать патологическаго состоянія организма, созданнаго для пассивныхъ страданій, но слишкомъ слабаго для поэтическаго творчества. Альфредъ, съ которымъ я почти всегда находился въ разлукѣ, былъ мнѣ совершенно чужимъ, но онъ старался поддерживать со мною самыя дружескія, братскія отношенія. Онъ отличался поверхностной добротою самодовольнаго, веселаго человѣка, небоящагося соперниковъ и не встрѣчавшаго еще никогда непріятностей. Я не знаю, могъ ли бы я питать къ нему довѣрчивую привязанность, еслибъ даже не завидовалъ ему, не ревновалъ его и не находился самъ въ болѣзненномъ, ненормальномъ положеніи. Мнѣ кажется, что между нашими натурами, при всякихъ условіяхъ, существовала бы антипатія. При тогдашнихъ же обстоятельствахъ, черезъ нѣсколько недѣль, онъ сдѣлался предметомъ моей пламенной ненависти, и когда онъ входилъ въ комнату или заговаривалъ, то я скрежеталъ зубами. Мое болѣзненное сознаніе чаще, и дольше сосредоточивалось на его мысляхъ и чувствахъ, чѣмъ нежели на чувствахъ и мысляхъ кого либо другого изъ окружавшихъ меня лицъ. Меня постоянно выводили изъ себя мелочныя стремленія его эгоизма, страсть всѣмъ покровительствовать, самонадѣянная увѣренность въ пламенной любви къ нему Берты Грантъ и презрительное состраданіе ко мнѣ. Все это я видѣлъ не въ его словахъ, тонѣ или мелкихъ поступкахъ, какъ могъ бы замѣтить каждый наблюдательный, зоркій умъ, но въ самомъ процессѣ его мышленія.