Мы были соперники и враги, хотя онъ этого не подозрѣвалъ. Я еще ничего не сказалъ о впечатлѣніи, произведенномъ на меня Бертой Грантъ при болѣе близкомъ знакомствѣ. Главная прелесть ея въ моихъ глазахъ заключалась въ томъ, что изъ всѣхъ окружавшихъ меня людей только на нее не распространялся мой несчастный даръ провидѣнія. Относительно Берты я всегда былъ въ недоумѣніи; я съ любопытствомъ слѣдилъ за перемѣной выраженія на ея лицѣ и обдумывалъ его тайный смыслъ; я спрашивалъ ея мнѣнія о томъ или другомъ предметѣ, дѣйствительно не зная, что она отвѣтитъ; я слушалъ ея слова и ловилъ ея улыбку съ надеждой и страхомъ. Она имѣла для меня все очарованіе невѣдомой судьбы. Это именно обстоятельство было главной причиной ея необыкновеннаго вліянія на меня, ибо вообще ея натура не имѣла никакого сродства съ страстнымъ, романтичнымъ, застѣнчивымъ юношей, какимъ былъ я. Она была умна и саркастична, отличалась преждевременнымъ цинизмомъ и отсутствіемъ всякаго воображенія; она оставалась холодной въ самую патетическую минуту, и презрительно критиковала мои любимыя поэмы, особливо германскихъ лириковъ, отъ которыхъ въ то время я сходилъ съ ума. До сихъ поръ я не умѣю опредѣлить, какое чувство я питалъ къ ней; это не было юношеское восторженное поклоненіе красотѣ, ибо она была совершеннымъ контрастомъ, даже по цвѣту своихъ волосъ, съ моимъ идеаломъ женщины; съ другой стороны, въ ней не было того энтузіазма ко всему доброму и великому, который я считалъ, даже въ минуты самаго могучаго ея вліянія на меня, высшимъ элементомъ человѣческаго характера. Но сосредоточенная въ себѣ, негативная натура можетъ пріобрѣсти самую безусловную, тираническую власть надъ болѣзненно впечатлительнымъ человѣкомъ, вѣчно жаждущимъ сочувствія и поддержки. Самые самостоятельные, независимые умы тѣмъ болѣе цѣнятъ мнѣніе человѣка, чѣмъ онъ молчаливѣе, и ощущаютъ особое торжество, слыша одобреніе сатирическаго и презрительнаго критика. Неудивительно, что сомнѣвающійся въ себѣ юный энтузіастъ преклонялся предъ невѣдомой тайной саркастическаго лица женщины, какъ предъ божествомъ, отъ котораго зависѣла вся его судьба. Молодой энтузіастъ не въ состояніи понять, чтобъ другой умъ могъ вполнѣ отрицать всѣ чувства, волнующія его. Онъ полагаетъ, что эти чувства могутъ быть скрытыми, неразвитыми, бездѣятельными, но они существуютъ и ихъ можно вызвать къ жизни. Въ минуты счастливой иллюзіи, онъ даже вѣритъ, что эти чувства тѣмъ сильнѣе, чѣмъ менѣе они замѣтны снаружи. Ко всему этому надо прибавить, какъ я уже сказалъ, что Берта была для меня единственнымъ существомъ, относительно котораго я могъ питать иллюзіи. Наконецъ, быть можетъ, вліяла тутъ и скрытая физическая притягательная сила, которая часто издѣвается надъ нашими психологическими предчувствіями и побуждаетъ людей, мечтающихъ о сильфидахъ, влюбиться въ добрую, полную, краснощекую дѣвушку.

Поведеніе Берты въ отношеніи меня только поддерживало мои иллюзіи, распаляло мою юношескую страсть и все болѣе и болѣе подчиняло меня чарующей силѣ ея улыбки. Смотря на прошедшее съ теперешнимъ моимъ всевѣденіемъ, я прихожу къ тому заключенію, что ея самолюбіе и любовь власти были сильно польщены увѣренностью, что я упалъ въ обморокъ, увидавъ ее впервые, отъ могучаго впечатлѣнія, произведеннаго на меня ея внѣшностью. Самая прозаичная женщина любитъ быть предметомъ пламенной, поэтической любви и, не имѣя ни малѣйшей тѣни романтичности, Берта отличалась тѣмъ духомъ интриги, который придаетъ пикантность мысли, что братъ человѣка, за котораго она хотѣла выйти замужъ, умиралъ отъ любви къ ней и ревности. Но въ то время я не вѣрилъ, чтобъ она хотѣла выйти замужъ за моего брата. Хотя онъ очень ухаживалъ за него и я хорошо зналъ, что онъ и отецъ желали этого брака, но не было еще ничего рѣшено, и Берта, кокетничая съ братомъ, такъ что онъ былъ увѣренъ въ своемъ успѣхѣ, давала мнѣ понять отрывочными словами и таинственными взглядами, которыхъ, конечно, нельзя было привести уликами противъ нея, что она смѣялась надъ нимъ, считая его пустымъ фатомъ. Меня она открыто ласкала при братѣ, словно я былъ слишкомъ юнъ и болѣзненъ для серьёзнаго поклонника; такъ именно и онъ смотрѣлъ на меня. Но я полагаю, что она внутренно радовалась той лихорадочной дрожи, которая пробѣгала по мнѣ, когда она играла моими кудрями или смѣялась надъ моими цитатами изъ любимыхъ поэтовъ. Она, однако, ласкала меня только въ присутствіи другихъ, а, оставаясь со мною наединѣ, принимала болѣе сдержанный видъ, и отъ времени до времени пользовалась удобнымъ случаемъ, чтобъ словомъ или незамѣтнымъ поступкомъ поддержать во мнѣ безумную надежду, что она, дѣйствительно, предпочитала меня. И отчего было ей не слѣдовать своей наклонности? Я не имѣлъ такого блестящаго положенія, какъ мой братъ, но у меня было состояніе, а она была старше меня только нѣсколькими мѣсяцами, и вскорѣ должна была достичь совершеннолѣтія, а слѣдовательно, и получить возможность распорядиться собою по личной ея волѣ.

Подобное колебаніе между надеждой и страхомъ давало мнѣ ежедневно мучительныя, но съ тѣмъ вмѣстѣ, сладкія минуты. Одна преднамѣренная ея выходка особенно опьянила меня. Пока мы были въ Вѣнѣ, наступилъ день ея рожденія. Ей минуло двадцать лѣтъ и такъ какъ она очень любила брильянты и драгоцѣнные камни, то мы всѣ купили ей подарки въ богатыхъ ювелирныхъ магазинахъ германскаго Парижа. Мой подарокъ, конечно, былъ самый недорогой: кольцо съ опаломъ. Этотъ камень былъ моимъ любимымъ, потому что онъ краснѣетъ и блѣднѣетъ, точно имѣетъ душу. Я сказалъ это Бертѣ, отдавая кольцо и прибавилъ, что опалъ -- эмблема поэтической натуры, измѣняющейся съ перемѣною свѣта солнца и женскихъ глазъ. Къ обѣду въ этотъ день она явилась очень нарядно одѣтой, сіяя всѣми драгоцѣнными подарками, за исключеніемъ моего. Я съ пламеннымъ волненіемъ посмотрѣлъ на ея пальцы, но моего опала не было. Я не могъ найти во весь вечеръ удобной минуты поговорить съ ней, но на слѣдующее утро, послѣ завтрака, оставшись съ ней наединѣ, я сказалъ:

-- Вы брезгаете моимъ опаломъ. Мнѣ надо было вспомнить, что вы презираете поэтическія натуры, и выбрать для васъ коралъ, бирюзу или другой твердый, не впечатлительный камень..

-- Я брезгаю? отвѣчала она, вынимая изъ-подъ корсажа тонкую золотую цѣпочку, на концѣ которой висѣло мое кольцо: -- мнѣ немного больно, прибавила она съ своей обычной двусмысленной улыбкой: -- носить его тутъ тайно, но если ваша поэтическая натура такъ глупа, что этого не цѣнитъ, то я не стану болѣе страдать.

Она сняла кольцо съ цѣпочки и надѣла его на палецъ, все съ той же улыбкой. Кровь хлынула къ моимъ щекамъ, и я не могъ даже вымолвить просьбы, чтобъ она оставила мой подарокъ тамъ, гдѣ онъ былъ. Я былъ совершенно одураченъ этой сценой и въ продолженіи двухъ дней пользовался каждой минутой, когда не могъ видѣть Берты, чтобъ, запершись въ своей комнатѣ, предаваться безумнымъ надеждамъ.

Я долженъ замѣтить, что во все это время, обнимающее не болѣе двухъ мѣсяцевъ, но казавшееся мнѣ, цѣлой жизнью, вслѣдствіе новизны и пламенности ощущаемыхъ мною радостей и страданій, меня по прежнему мучило мое болѣзненное участіе въ умственномъ процессѣ другихъ людей. Мысли то отца, то брата, то мистрисъ Фильморъ, то ея мужа, то нашего нѣмецкаго курьера вдругъ наводняли мое сознаніе, не мѣшая въ то же время обычному теченію моихъ собственныхъ идей. Эта странная способность походила на чрезвычайно развитой органъ слуха, благодаря которому одинъ ясно слышитъ то, что до другого не доходитъ даже смутнымъ, отдаленнымъ эхомъ. Я, конечно, не дозволялъ себѣ обнаруживать чѣмъ бы то ни было узнанныя такимъ образомъ чужія мысли, за исключеніемъ одного раза, когда, въ минуту пламенной ненависти къ брату, я высказалъ напередъ одно остроумное замѣчаніе, которое онъ заранѣе подготовилъ, но не успѣлъ произнести. Онъ покраснѣлъ и посмотрѣлъ на меня съ удивленіемъ и неудовольствіемъ; я, съ своей стороны, испугался, чтобъ такое предвидѣніе словъ, далеко необыкновенныхъ и не легкихъ для отгадки, не возбудило въ Бертѣ и въ другихъ мысль о томъ, что я существо необыкновенное, безумное, котораго слѣдовало избѣгать. Но я, какъ всегда, преувеличивалъ дѣйствіе моихъ словъ или поступковъ; никто не обратилъ вниманія на мои слова, которыя были приняты за грубую выходку, простительную такому слабому, нервному человѣку.

Спустя нѣсколько дней послѣ случая съ опаломъ, мы отправились въ картинную галлерею Лихтенбергскаго дворца. Я никогда не могъ смотрѣть заразъ много картинъ, ибо картины, если онѣ геніальны, такъ сильно на меня дѣйствуютъ, что, осмотрѣвъ одну или много двѣ, я теряю всякую способность къ воспринятію дальнѣйшихъ впечатлѣній. Въ это утро я долго смотрѣлъ на картину Джіорджіоне, изображающую женщину, съ злобно сверкающими глазами, какъ говорятъ, Лукрецію Борджіа. Очарованный страшной реальностью этого хитраго, безжалостнаго лица, я былъ какъ бы прикованъ къ мѣсту, пока, наконецъ, не ощутилъ какое-то странное чувство, словно вдыхалъ въ себя ядовитое зелье. Быть можетъ, и тогда я не оторвался бы отъ этой картины, еслибъ остальное общество не возвратилось въ залу, объявляя, что идетъ въ Бельведерную галлерею, для разрѣшенія пари между мистеромъ Фильморомъ и моимъ братомъ насчетъ одного портрета. Я послѣдовалъ за ними, какъ бы во снѣ; но все же отказался смотрѣть въ этотъ день на какую бы то ни было картину; и когда всѣ направились на верхъ въ галлерею, я пошелъ къ большей террасѣ, гдѣ мы должны были встрѣтиться. Нѣсколько времени я сидѣлъ тамъ, смутно созерцая прилизанный садъ, многолюдный городъ и зеленыя горы вдали, но потомъ, не желая находиться такъ близко къ часовому, я всталъ и спустился съ широкой лѣстницы, въ намѣреніи сѣсть на скамейку гдѣ-нибудь подальше въ саду. Не успѣлъ я очутиться на песчаной дорожкѣ, какъ почувствовалъ, что чья-то рука взяла мою и нѣжно ее сжала. Въ ту же минуту, странное, опьяняющее оцѣпенѣніе овладѣло мною, словно продолжалось или достигло до зенита то чувство, которое я ощущалъ еще отъ злобнаго взгляда Лукреціи Борджіи. Садъ, голубое небо, сознаніе, что рука Берты лежитъ на моей рукѣ -- все исчезло, и меня неожиданно окружилъ мракъ, который мало-по-малу разсѣялся и я увидалъ себя въ кабинетѣ отца въ нашемъ домѣ въ Англіи. Предо мною былъ старинный каминъ, съ мраморной доской и медальономъ умирающей Клеопатры посрединѣ. Безнадежное горе терзало мою душу; вдругъ свѣтъ въ комнатѣ усилился; въ дверяхъ показалась, со свѣчей въ рукахъ, Берта -- моя жена, съ злобно сверкающими глазами, въ бѣломъ бальномъ платьѣ, съ изумрудной брошью на груди и зелеными листьями въ волосахъ. Ея мысли были полны ненависти ко мнѣ и я видѣлъ ясно, что она думала:-- "Идіотъ, съумасшедшій, отчего ты не убьешь себя"? Это была минута адскаго страданія. Ея безжалостное сердце было открыто передо мною со всѣми ея суетными мыслями и ненавистью ко мнѣ, которыя какъ бы пропитывали всю окружавшую меня атмосферу. Она подошла и остановилась передо мной съ презрительной улыбкой. Я видѣлъ на ея груди изумрудную змѣю съ брильянтовыми глазами. Я вздрогнулъ; я презиралъ эту женщину съ холоднымъ сердцемъ и низкими мыслями, но чувствовалъ себя безпомощнымъ передъ нею, словно она сжимала въ тискахъ мое истекавшее кровью сердце. Она была моя жена, и мы ненавидѣли другъ друга. Постепенно, каминъ, свѣча, кабинетъ стушевались и въ моихъ глазахъ свѣтилась только зеленая змѣя съ брильянтовыми глазами. Наконецъ, я почувствовалъ, что мои рѣсницы дрожатъ и открылъ глаза. Я увидалъ садъ и услыхалъ голоса. Я сидѣлъ на ступеняхъ террасы бельведера, и все остальное общество окружало меня.

Это страшное видѣніе такъ меня взволновало, что я былъ боленъ въ продолженіи нѣсколькихъ дней, и потому намъ пришлось продлить наше пребываніе въ Вѣнѣ. Всякій разъ, какъ я вспоминалъ о роковой сценѣ, по всему моему тѣлу пробѣгала лихорадочная дрожь, а воспоминаніе это постоянно преслѣдовало меня съ самыми мелочными подробностями. И, однако, таково безуміе человѣческаго сердца подъ вліяніемъ страсти, я чувствовалъ какую-то дикую радость при мысли, что Берта будетъ моей.

Между тѣмъ я находился болѣе, чѣмъ когда, подъ вліяніемъ Берты. Хотя я видѣлъ насквозь сердце Берты, какъ замужней женщины и моей жены, но Берта, молодой дѣвушкой, была все еще очаровательной для меня загадкой. Я дрожалъ отъ ея прикосновенія, я чувствовалъ чарующую прелесть ея присутствія, я жаждалъ ея любви. Страхъ яда не можетъ побороть жажды. Я, по прежнему, ревновалъ брата, приходилъ въ ярость отъ его покровительственнаго тона; мою гордость и болѣзненную чуткость потрясало малѣйшее оскорбленіе. Будущее, хотя и представшее мнѣ въ страшномъ видѣніи, существовало только въ мысляхъ и не могло преодолѣть фактическаго настоящаго -- моей любви къ Бертѣ, моей ненависти и ревности къ брату.