Окончивъ этотъ разговоръ, молодой докторъ собрался уѣзжать, но подойдя къ карточному столу, онъ увлекся мастерской игрой м-ра Фэрбротера и типомъ его лица, представлявшаго смѣсь тонкости и добродушія. Въ десять часовъ поданъ былъ ужинъ (таковы были мидльмарчскіе обычаи) и затѣмъ началось питье пунша; но м-ръ Фэрбротеръ удовольствовался стаканомъ воды. Онъ былъ въ большомъ выигрышѣ, но все-таки настаивалъ, чтобы послѣ ужина составилась новая партія виста. Лейдгатъ, наконецъ, уѣхалъ.
Такъ-какъ не было еще 11-ти часовъ, то ему вздумалось идти пѣшкомъ по направленію къ башнѣ С.-Ботольфа, возвышавшейся подлѣ приходской церкви м-ра Фэрбротера. Ночь была свѣжая, и при видѣ яркихъ звѣздъ, темная, четыреугольная башня казалась величественнымъ и массивнымъ зданіемъ. Эта церковь была одной изъ самыхъ древнихъ въ Мидльмарчѣ; однако мѣстный ея викарій получалъ чистыхъ 400 ф. дохода въ годъ. Лейдгатъ зналъ это и вотъ почему его такъ удивило, что м-ръ Фэрбротеръ, повидимому, очень дорожитъ карточнымъ выигрышемъ.
-- Онъ славный малый, какъ кажется, разсуждалъ Лейдгатъ дорогой,-- но у Бюльстрода вѣроятно было основаніе осуждать его.
Молодому доктору гораздо было-бы удобнѣе начать свой планъ дѣйствія въ Мидльмарчѣ, если-бы онъ могъ быть увѣренъ, что мнѣнія м-ра Бюльстрода всегда безошибочны.
-- Я-бы не обратилъ вниманія на его религіозныя убѣжденія, говорилъ самъ себѣ Лейдгатъ,-- лишь-бы мнѣ знать, что у него хорошая цѣль. Надо пользоваться умными людьми, каковы-бы они ни были.
Вотъ какого рода разсужденія наполняли голову Лейдгата, тотчасъ по уходѣ его изъ дома Винци. Я боюсь, что молодыя леди-читательницы, осудятъ его за это. А между тѣмъ, дѣйствительно, у него на первомъ планѣ, въ началѣ пути, стояли Бюльстродъ и Фэрбротеръ и ихъ временныя отношенія, объ Розамундѣ-же онъ вспомнилъ впослѣдствіи и то безъ всякаго волненія, безъ всякаго трепета, неизбѣжнаго при сильныхъ увлеченіяхъ. Жениться Лейдгатъ еще не могъ, да и не желалъ, и потому ему не хотѣлось даже разжигать въ своемъ сердцѣ чувство страсти къ дѣвушкѣ, которая только поразила его своей красотой. Онъ искренно восхищался Розамундой, но безумствовать съ какой-бы то ни было женщиной, какъ онъ безумствовалъ бывало съ Лаурой, ему казалось уже положительно невозможнымъ. Конечно, если-бы непремѣнно нужно было влюбиться, то миссъ Винци была-бы самая подходящая для того дѣвушка; она обладала именно тѣми качествами, какія онъ желалъ найдти въ своей женѣ: въ ней было много свѣтскаго лоску, изящества, покорности, она обладала всевозможными свѣтскими талантами и кромѣ того имѣла наружность совершенно соотвѣтствующую своимъ достоинствамъ. Лейдгатъ былъ убѣжденъ, что еслибы онъ когда-нибудь женился, то его будущая подруга отличалась-бы той женственной прелестью, той нѣжностью и гармоніей, которую мы находимъ въ цвѣтахъ или музыкѣ, словомъ, той чистой, цѣломудренной красотой, которая создана для однихъ высокихъ наслажденій.
Но не имѣя никакого желанія вступить въ бракъ ранѣе какъ черезъ пять лѣтъ, Лейдгатъ не давалъ ходу своему воображенію и, забывъ о Розамундѣ, тотчасъ-же мысленно перенесся къ содержанію новаго сочиненія доктора Луи о горячкахъ, книгѣ чрезвычайно его интересовавшей, тѣмъ болѣе, что онъ зналъ Луи въ Парижѣ и вмѣстѣ съ нимъ дѣлалъ нѣкоторыя анатомическія изслѣдованія для подробнаго опредѣленія разницы, существующей между тифомъ и тифозными горячками. Возвратившись домой, молодой врачъ усѣлся за чтеніе и увлекся патологическими подробностями, съ гораздо большей страстью и съ большимъ вниманіемъ, чѣмъ сколько онъ ихъ употребилъ на размышленіе о любви и женитьбѣ -- предметахъ давно уже исчерпанныхъ имъ до дна въ произведеніяхъ литературы и въ холостыхъ бесѣдахъ товарищей-мужчинъ. Исторія горячки съ ея причинами и послѣдствіями представляла обширное поле для его научныхъ изслѣдованій. Тутъ требовались и энергія, и вѣрный глазъ, и истинное знаніе законовъ медицины; вмѣстѣ съ тѣмъ, необходимо было близкое знакомство съ натурой больного, всегда готовой помочь врачу въ его новыхъ опытахъ.
Опустивъ, наконецъ, книгу, Лейдгатъ протянулъ ноги къ камину, закинулъ обѣ руки за голову и съ наслажденіемъ просидѣлъ такъ нѣсколько времени, переваривая въ мозгу все имъ прочитанное. Онъ былъ въ томъ пріятно-возбужденномъ состояніи духа, когда мысль человѣка, послѣ усиленной работы, отдыхаетъ, какъ могучій пловецъ, повернувшійся на спину и отдавшій себя силѣ теченія потока. Лейдгатъ во время подобныхъ занятій чувствовалъ внутреннее довольство собой и смотрѣлъ съ нѣкотораго рода состраданіемъ на тѣхъ несчастныхъ людей, которые не избрали, подобно ему, карьеры медика.
-- Что было-бы со мной, разсуждалъ онъ мысленно, если-бы я, будучи мальчикомъ, не выбралъ себѣ этой дороги? Запрягли-бы меня, какъ возовую лошадь, въ какую-нибудь работу и я прожилъ-бы весь свой вѣкъ полуслѣпымъ. Меня не могла-бы удовлетворить ни одна изъ тѣхъ профессій, гдѣ по требовалось-бы напряженія умственныхъ силъ и но предстояло-бы необходимости находиться въ близкихъ сношеніяхъ съ людьми. Въ этомъ-то и состоитъ преимущество медицинской профессіи: врачъ можетъ жить въ отвлеченномъ мірѣ научныхъ знаній и въ тоже время ладить съ старыми дураками своего прихода. Какому-нибудь священнику труднѣе въ этомъ отношеніи, чѣмъ врачу. Фэрбротеръ представляетъ аномалію.
Это послѣдняя мысль навела Лейдгата снова на воспоминаніе о семействѣ Винци и на впечатлѣнія прошедшаго вечера. Вызванныя имъ картины вѣроятно были пріятны, потому что, въ то время, какъ онъ взялъ свѣчку и пошелъ спать, на губахъ его играла какая-то особенная улыбка. У Лейдгата была пламенная натура; но въ эту пору весь его нылъ былъ поглощенъ любовью къ труду и честолюбивой мечтою прославить свое имя, какъ благодѣтеля человѣчества,-- подобно другимъ избранникомъ науки, начавшимъ, какъ и онъ, свое поприще, въ скромномъ званіи сельскихъ врачей.