-- Неужели вы еретичка по части искуствъ? Какъ это странно! А я до сихъ поръ воображалъ, что вы сочувствуете всему прекрасному.
-- Я большая чудачка, сказала очень наивно Доротея.-- Такъ, напримѣръ, я желала-бы видѣть счастливой не только себя, но и каждаго человѣка; вотъ почему всѣ эти огромныя затраты на пріобрѣтеніе произведеній искуствъ кажутся мнѣ безполезными и мнѣ больно подумать, что онѣ не служатъ ко благу людей. Все мое удовольствіе отравлено мыслію, что для большинства людей недоступны такія дорогія наслажденія.
-- Я называю это фанатизмомъ человѣколюбія! пылко воскликнулъ Виль.-- Послѣ этого нельзя ничѣмъ наслаждаться -- ни природой, ни поэзіей, ничѣмъ изящнымъ! Если-бы вы дѣйствительно держались такого принципа, вамъ-бы слѣдовало сдѣлаться злой, не смотря на то, что у васъ доброе сердце, и стараться заглушить въ себѣ всѣ хорошія качества, чтобы не быть лучше другихъ. А по-моему, высшее назначеніе человѣка состоитъ въ умѣньи наслаждаться жизнію, какова она есть. Зачѣмъ намъ портить репутацію нашей планеты -- земли? Это чрезвычайно пріятное мѣсто для жизни. Радость просвѣтляетъ человѣка. И къ чему всѣ эти вѣчныя заботы о другихъ? Наслаждаться жизнію, искуствами, всѣмъ, чѣмъ хотите -- вы этимъ, способомъ воздадите должное своему ближнему. Неужели вы хотите превратить все, что юно на свѣтѣ, въ трагическій хоръ, плачущій и проповѣдующій скупость? Право, я начинаю подозрѣвать, что у васъ составилось ложное понятіе о достоинствахъ скупости и что вы намѣрены обречь себя на мученическую жизнь..
Виль почувствовалъ, что зашелъ слишкомъ далеко и вдругъ остановился. Но Доротея думала въ эту минуту совсѣмъ о другомъ и отвѣчала ему безъ всякаго волненія:
-- Вы, должно быть, меня не поняли. У меня вовсе не грустный и не меланхолическій характеръ. Я не умѣю быть долго несчастной. Я женщина сердитая и упрямая -- совсѣмъ не то, что Целія; у меня бываютъ страшныя вспышки, но затѣмъ я снова дѣлаюсь всѣмъ довольна. Слѣпо вѣрить каждому авторитету по части искуствъ я не умѣю. Мнѣ-бы очень хотѣлось наслаждаться здѣсь художественными произведеніями, но ихъ такое множество, что мнѣ кажется -- я рѣшительно не понимаю почему,-- будто здѣсь выставка скорѣе безобразія, чѣмъ красоты. Очень можетъ быть, что живопись и скульптура въ Римѣ превосходны, но многіе ихъ образцы грубы и циничны, а иногда даже карикатурны. Кой-гдѣ мелькаютъ между ними прекрасныя вещи, производящія на меня такое-же пріятное впечатлѣніе, какъ видъ Албанскихъ горъ или какъ картина захожденія солнца съ высоты Пинчіо; но отъ этого еще болѣе начинаешь жалѣть, почему въ такой массѣ разныхъ произведеній, стоившихъ безконечныхъ трудовъ художникамъ, такъ рѣдко увидишь замѣчательную вещь.
-- Вы правы, отвѣчалъ Виль,-- дурныхъ произведеній всегда бываетъ больше, чѣмъ хорошихъ, но они-то и подготовляютъ почву для истиннаго искуства.
-- Ахъ! Боже мой! воскликнула Доротея, схватившаяся за эти послѣднія слова, подъ вліяніемъ своихъ мыслей: -- я вижу теперь, какъ трудно сдѣлать что-нибудь хорошее. Живя въ Римѣ, я убѣдилась, что если-бы можно было передать на полотнѣ домашнюю жизнь многихъ изъ насъ, то эти картины вышли-бы уродливѣе и страшнѣе, чѣмъ большая часть подобныхъ картинъ, которыя привелось мнѣ видѣть здѣсь, въ Римѣ.
Доротея открыла было ротъ, чтобы продолжать, но вдругъ перемѣнила намѣреніе и замолчала.
-- Вы слишкомъ молоды для такихъ мыслей, возразилъ съ энергіей Виль, встряхивая по обыкновенію волосами.-- Это анахронизмъ. Вы разсуждаете точно старуха. Васъ вѣрно воспитывали подъ вліяніемъ какихъ-нибудь мрачныхъ легендъ и сказокъ. А теперь васъ запрутъ въ эту каменную тюрьму -- Ловикъ! Васъ тамъ погребутъ заживо! Это ужасно! Я съума схожу при одной мысли объ этомъ. Лучше-бы я васъ никогда не видалъ, чѣмъ знать, какое будущее васъ ожидаетъ.
Виль опять оробѣлъ, думая, что высказалъ слишкомъ много, но смыслъ нашихъ рѣчей очень часто зависитъ отъ тона, которымъ онѣ говорятся; въ словахъ-же Виля слышалось такое нѣжное состраданіе, что Доротея, неизбалованная лаской близкихъ ей людей, почувствовала искреннюю къ нему благодарность и, кротко улыбнувшись, сказала: