-- Благодарю васъ за участіе ко мнѣ. Вы судите такъ о Ловикѣ потому, что не любите его и потому, что вы ведете совсѣмъ другой образъ жизни, чѣмъ мы. А я сама выбрала Ловикъ и нахожу, что сдѣлала хорошо.

Послѣднія слова Доротея произнесла съ такимъ достоинствомъ, что Виль не зналъ, что ей отвѣтить, такъ-какъ теперь уже неумѣстно было-бы пасть къ ея ногамъ и, цѣлуя ея туфли, объявить, что онъ готовъ за нее умереть. По всему было замѣтно, что она ни въ чемъ подобномъ не нуждалась. Оба собесѣдника помолчали нѣсколько минутъ; затѣмъ Доротея, какъ-бы вспомнивъ что-то, заговорила опять:

-- Кстати, я давно уже хочу у васъ спросить о томъ, что вы мнѣ намедни говорили. Можетъ быть, вы сказали это только по живости вашего характера... Я вообще замѣтила, что вы выражаетесь иногда рѣзко. Впрочемъ, я и сама нерѣдко увлекаюсь, когда спѣшу высказаться.

-- Что, что такое я сказалъ? спросилъ Виль, замѣтивъ, что Доротея смутилась.-- У меня бѣдовый языкъ: его удержать почти нельзя, когда я вспылю. Повторите, пожалуйста, я готовъ взять назадъ всѣ свои выраженія.

-- Помните то утро, когда мы съ вами говорили о трудахъ моего мужа? Вы замѣтили, что м-ру Казобону, какъ археологу, необходимо знать нѣмецкій языкъ. Я долго объ этомъ думала и пришла въ убѣжденію, что ему нужно непремѣнно имѣть подъ рукой всѣ тѣ матеріалы, которыми руководились германскіе ученые. Не правда-ли?

Смущеніе Доротеи происходило отъ того, что ей было крайне неловко отдавать на судъ третьяго лица недостатки своего мужа, какъ человѣка ученаго.

-- На что ему всѣ эти матеріалы? отвѣчалъ Виль, давшій себѣ слово не проговориваться болѣе.-- Вѣдь онъ не оріенталистъ, вы сами это знаете. Онъ самъ нерѣдко сознавался, что очень не силенъ въ восточныхъ языкахъ.

-- Но вѣдь существуютъ-же древнія сочиненія по части археологіи, которая пользуются большимъ авторитетомъ до сихъ поръ, не смотря на то, что ученые, написавшіе ихъ, понятія не имѣли о послѣдующихъ открытіяхъ. Почемъ знать, можетъ быть, трудъ м-ра Казобона будетъ имѣть такія-же достоинства, какъ и эти старинныя книги, произнесла Доротея съ усиленной энергіей. Она чувствовала потребность высказать аргументъ, уже давно созрѣвшій въ ея умѣ.

-- Это будетъ зависѣть отъ направленія, которое м-ръ Казобонъ дастъ своему сочиненію, отвѣчалъ Виль тономъ авторитета.-- Предметъ его науки такъ-же непостояненъ, какъ химія: новыя открытія порождаютъ безпрестанно новые взгляды. Кому нужна теперь система, основанная на четырехъ стихіяхъ? Кому нужна книга, написанная въ опроверженіе Парацельса? Развѣ вы не видите, какъ безполезенъ въ настоящее время трудъ тѣхъ людей, которые тащатся по слѣдамъ ученыхъ прошлаго столѣтія -- хоть Бріани, напримѣръ,-- и поправляютъ ихъ ошибки? Стоитъ-ли рыться въ кладовыхъ съ древностями, чтобы очищать отъ промаховъ кривыя теоріи о Хусѣ и Мизраимѣ?

-- Можно-ли относиться къ этому дѣлу такъ легко? сказала Доротея полу-гнѣвнымъ, полу-печальнымъ голосомъ.-- Если справедливо, что вы говорите, то какъ не скорбѣть о томъ, что столько ревностнаго труда пропадаетъ даромъ! Если вы тоже убѣждены въ этомъ, то я удивляюсь, какъ вы можете переносить хладнокровно, что м-ръ Казобонъ -- человѣкъ такой добрый, умный, ученый, тратитъ понапрасну лучшіе годы своей жизни на безполезные труды!...