ГЛАВА XLII
По возвращеніи изъ путешествія съ молодой женой, Лейдгатъ, получивъ письмо отъ м-ра Казобона, который просилъ его назначить день, когда тотъ можетъ навѣстить его,-- поспѣшилъ отправиться въ Ловикъ-Маноръ.
До этого времени м-ръ Казобонъ ни разу не спросилъ Лейдгата, какого рода его болѣзнь и не высказалъ Доротеѣ своихъ опасеній, что, можетъ быть, онъ принужденъ будетъ скоро прекратить свои занятія и даже умереть. Въ зтохъ случаѣ, какъ и всегда, онъ больше всего боялся возбудить въ себѣ состраданіе и надѣлать въ домѣ тревоги.
Теперь, при мысли о смерти, нѣкоторыя обстоятельства мучили его даже болѣе испытанной имъ неудачи на авторскомъ поприщѣ, когда онъ страдалъ нестолько оттого, что ему не удастся кончить свой "Ключъ во всѣмъ мифологіямъ", сколько отъ грустнаго чувства, что ему не отдаютъ должной справедливости и судятъ о немъ съ невыгодной стороны. Имъ овладѣло полное равнодушіе къ труду, но не доставало духа сознаться, что онъ многое началъ, но ровно ничего не кончилъ.
Со стороны могло показаться, что авторское честолюбіе м-ра Казобона поглотило и изсушило въ немъ всѣ прочія чувства, а между тѣмъ, на самомъ дѣлѣ, онъ больше всего страдалъ отъ ранъ, нанесенныхъ ему Доротеей. Подъ вліяніемъ горькаго разочарованія настоящимъ, онъ рисовалъ себѣ самыя мрачныя картины будущаго и тѣмъ отравлялъ свое существованіе.
Сверхъ того, въ жизни его были такіе факты, противъ которыхъ онъ оказывался совершенно безсильнымъ. Такъ, напримѣръ, онъ никакъ не могъ выжить Виля изъ своего сосѣдства и заставить его смотрѣть съ большимъ уваженіемъ на людей высокой учености; за тѣмъ его возмущала порывистая натура Доротеи, которая съ жаромъ хваталась за каждую новую дѣятельность; даже ея покорность и молчаливая уступчивость раздражали его; наконецъ, его сердили укоренившіеся въ его женѣ вкусы и наклонности къ нѣкоторымъ предметамъ, противъ чего онъ не считалъ возможнымъ бороться. Онъ не могъ не соглашаться, что Доротея оставалась той-же добродѣтельной женщиной, какой была и въ первое время супружества, и при всемъ томъ теперь она сдѣлалась для него причиной большихъ тревогъ, чѣмъ прежде. Она ухаживала за нимъ, читала ему вслухъ, предупреждала всѣ его желанія и обращалась съ нимъ необыкновенно деликатно; но, несмотря на это, у него въ головѣ засѣла мысль, что она во всѣмъ его дѣйствіямъ относится критически, что нѣжная супружеская заботливость о немъ есть ничто иное, какъ эпитимія, наложенная на себя Доротеей за грѣшные помыслы, и что она вообще живетъ въ своемъ, особенномъ отъ него мірѣ, почему слишкомъ ясные признаки его неудовольствія скользили по ней, не задѣвая ее.
Бѣдный м-ръ Казобонъ! онъ страдалъ оттого, что обманулся въ своихъ ожиданіяхъ. Молодая дѣвушка, прежде благоговѣвшая передъ нимъ, теперь превратилась въ строгаго судью! Ея наружная покорность и нѣжная предупредительность не могли изгнать изъ его сердца подозрѣнія, что она чувствуетъ совсѣмъ другое. Молчаніе Доротеи казалось ему сдержаннымъ гнѣвомъ, ея малѣйшее замѣчаніе онъ толковалъ, по-своему; даже ея кроткіе отвѣты раздражали его; если ей случалось соглашаться въ чемъ-нибудь съ мужемъ, онъ тотчасъ рѣшалъ, что она дѣлаетъ это какъ-бы изъ милости. Словомъ, въ м-рѣ Казобонѣ происходила цѣлая драма, и чѣмъ усиленнѣе онъ старался скрыть ее отъ жены, тѣмъ явственнѣе она обнаруживалась.
Такое состояніе духа я нахожу весьма естественнымъ. Человѣкъ самый страшный врагъ самого себя. Если у него въ мозгу засѣлъ какой-нибудь пунктикъ -- онъ, кромѣ этого пунктика, ужь ничего не видитъ. У м-ра Казобона такой пунктикъ составляло тайное убѣжденіе, что Доротея не благоговѣетъ передъ нимъ по-прежнему; мало того -- у нея явился новый предметъ благоговѣнія. Въ душу его закралось подозрѣніе, въ которомъ онъ самъ себѣ не смѣлъ сознаться и мучился, догадываясь, что жена замѣчаетъ это.
Натянутыя отношенія м-ра Казобона къ Доротеѣ начались гораздо раньше пріѣзда Виля въ Ловикъ; но, съ появленіемъ его, подозрѣнія усилились. Къ фактамъ существующимъ м-ръ Казобонъ присоединилъ еще факты воображаемые; озлобленіе противъ жены и Виля, горечь разочарованія росли въ немъ ежедневно; обвинять Доротею въ измѣнѣ онъ, конечно, не смѣлъ, во-первыхъ потому, что самъ былъ слишкомъ чистъ и добродѣтеленъ, а во-вторыхъ, возвышенный характеръ жены не допускалъ его дойти до такой низкой мысли. Но онъ все-таки ревновалъ ее. Его самолюбіе было задѣто тѣмъ, что она перестала дѣлиться съ нимъ своими впечатлѣніями. Онъ страшился, чтобы пылкое воображеніе Доротеи не привело ее впослѣдствіи къ чему нибудь дурному; что-же касается Виля, то, по настоящему, кромѣ послѣдняго письма, написаннаго въ вызывающемъ тонѣ, м-ръ Казобонъ не имѣлъ никакихъ причинъ къ неудовольствію противъ него; но онъ старался себя увѣрить, что въ Вилѣ есть что-то притягательное для натуръ, легко увлекающихся и такихъ непокорныхъ, какъ его жена. Онъ былъ убѣжденъ, что Доротея -- главная причина возвращенія Виля изъ Рима и водворенія его у нихъ въ сосѣдствѣ; ему представлялось даже, что она, безсознательно, быть можетъ, поощряла къ этому Виля. Затѣмъ ему казалось ясно, какъ день, что жена готова уже привязаться всѣмъ сердцемъ къ Вилю и подчиниться его волѣ; что послѣ каждаго tête-à-tête съ Вилемъ она непремѣнно выноситъ какое-нибудь непріятное для мужа впечатлѣніе. Послѣднее ихъ свиданіе въ Ловикѣ, о которомъ м-ръ Казобонъ зналъ (о встрѣчѣ съ Билемъ въ Фрэшит-Голлѣ Доротея не сказала ни слова мужу), повело къ супружеской сценѣ, разбередившей еще болѣе сердечную рану м-ра Казобона, а ночное объясненіе по поводу денегъ подлило только масла въ огонь.
Случившійся затѣмъ нервный припадокъ, подкосившій его здоровье, усилилъ еще болѣе мрачное настроеніе его духа. Правда, онъ вскорѣ поправился и сталъ по-прежнему прилежно работать; болѣзнь, повидимому, произошла отъ чрезмѣрнаго утомленія; онъ могъ прожить еще 20 лѣтъ и окончить свой трудъ, къ которому готовился 30 лѣтъ сряду. Такая будущность казалась ему тѣмъ болѣе отрадной, что онъ надѣялся отомстить Карпу и К°, преслѣдовавшимъ его своими ѣдкими насмѣшками. "Я докажу имъ, что они жестоко ошибаются, опровергая, на основаніи своихъ современныхъ взглядовъ, мои тщательныя изслѣдованія памятниковъ отдаленной древности, разсуждалъ м-ръ Казобонъ,-- я разобью ихъ въ прахъ и увѣковѣчу свое имя въ потомствѣ". Но предвкушая свою славу, какъ авторъ, онъ не могъ успокоиться, какъ мужъ; его терзала мысль, что здоровье его подточено внутреннимъ недугомъ, что онъ долженъ скоро умереть, что смерти его, можетъ быть, будутъ радоваться, и что въ числѣ радующихся будетъ Виль.