Старый Исафет сумеет навести вас на дичь, думалось мне, и я не ошибся в своих заключениях. Несколько длинных и коротких вместе с тем дней прожил я с Ибрагимом в лесной хижине, длинных по массе впечатлений, коротких потому что л и не видал как проходили дни в волшебной для меня обстановке. Чудное прекрасное время для лесного бродяги! Мне никогда не забыть его...
Чуть брежжит утро, мы уже на ногах, проснувшись от утренней свежести пронизывающей влажную атмосферу леса. Солнца еще не видно, да его и трудно когда-нибудь увидать из потонувшей в зеленом море хижинки; в лесу еще полумрак, но яркая, как раствор индиго, лазурь, с которой сбежали серебристые звездочки, показывает что день уже проснулся. Лес оглашен сотнями звонких голосов спозаранку пробудившихся певцов: переливаются серебристые трели африканского соловья, звонкий крик сорокопутов, веселые посвисты вьюрков, мелодичные лесенки пеночек, нежное воркование африканской голубки и тысячи неведомых уху северного охотника птичьих голосов, то звонких как колокольчик, то глухих как труба, то нежных как трель малиновки или писк королька, то резких как болтовня сороки или выкрик золотистой иволги, наполняют воздух, висят и переливаются в нем. Если ночью, казалось, лес плакал, стонал, ревел и хохотал, то ранним утром он поет весеннюю песню о радостях жизни и любви. жизнь просыпается вокруг с тихою мелодией страсти, и ухо лесного бродяги ловит жадно каждую нотку вылившейся в звуки песни любви...
Любовь наполняет природу и животворит ее; без любви не было бы жизни, без жизни была бы мертва природа; раз созданная, она прозябала бы, умирала бы и исчезала бы безвозвратно, не возраждаясь и не оживая в продуктах своего возобновления. Песнь птицы, это песнь любви; в этой песни вылилась вся природа с ее страстною мольбой о любви; лес говорит звонким горлышком птицы. Природа не знает другой песни, другой музыки кроме песни и мелодии пернатого существа; человек создал своим гением и песню, и музыку, и искусство, и поэзию, в которых он воплотил в совершенстве голос мировой страсти и любви; но она свойственна лишь ему одному; ее создала не природа, а человек...
Как в пустыне опаляемой жгучими лучами африканского солнца, так и в безбрежном океане вдали от берегов; как в тропическом лесу, так и в полярных тундрах и льдах, где вечно царят бури, ночи и холода, единственным отголоском природы бывает крик или песня пернатого существа населяющего мир подо всеми его широтами; непривязанная крепкими узами к праху земли, богатая жизненною энергией, достигающею в ней апогея, окрыленная птица оглашает мир своею песней, оживляя и пустыню, и океан, и леса, и полярные льды.
-- Слышишь, господин, как поет пестрый бульбуль (соловей)? прерывает вдруг мое созерцание Исафет, -- сладко и нежно поет он, потому что он любимец Аллаха и с утра до ночи хвалит в чудной песне Творца и Его создание, а замолкает бульбуль только для того чтобы сложить новую песню; злой дух не любит песни бульбуля и бежит далеко от нее, затыкая уши, чтобы не слышать молитвы вытекающей даже из сердца крошечной птицы. В песне бульбуля молится лес своему создателю, а в стоне хубары (совы) он плачет о своих несчастиях, скорбях и бедах.
-- Ты хорошо говоришь Исафет, отвечал я, -- но отчего только бульбуль хвалит непрерывно Творца, когда все птицы с утра до ночи поют свои песни, радуясь прекрасному дню?
-- Те песни не угодны Аллаху, потому что то песни любви; один бульбуль не знает ее, слагает песни лишь для одного Творца. Ты слышать, как разнообразны песни бульбуля? в них слышатся все птичьи песни и крики, потому что он молится за всех, передавая грешные молитвы своим угодным Творцу голосом. Теперь ты понимаешь меня, мой господин, окончил свою речь Исафет.
Как прекрасно, любовно и глубоко смотрит на пение птицы полудикий охотник-Араб! Для него в этой песни заключается целая поэзия, целая теория, часть его мировоззрения; в ней видит он голос природы, ему близкой. и дорогой. Чувство понятное только тому кто его ощущал охватывает меня все более и более когда я, под речь Исафета толкующего о своих чувствах и воззрениях, вхожу в чащу зеленого леса, продираясь в колючих зарослях, в непроходимой чаще кустов, цепляющихся за одежду и мешающих двигаться свободно. Порой с легким шипением из-под ног быстро уползала в кусты пестрая змея, потревоженная нашим энергическим стремлением вперед; порой вспархивала испуганная птичка со своего гнездышка, и жалобно покрикивая, вилась над вашими головами, пока мы не проходили; над нами кружились рои бабочек, стрекоз, двукрылых и других насекомых; по временам слышались отрывочные крики, походившие на плач шакала и резкий хриплый дай африканской лисицы. Мы шли все вперед и вперед по лесной тропке, видимой только нашему проводнику, к тому месту где Исафет подметил на днях присутствие ниммра (пантеры), за которым он давно уже следил.
Упоенный свежестью прекрасного утра, я бодро шел за Исафетом, вдыхая сырой, но ароматный живительный воздух только что проснувшегося леса. В нем не пахло земляникой, мхом, грибами, березой и сосной, как в нашем северном лесу; за то в нем благоухали осыпанные белорозовыми цветами олеандры, лавры, мирты и тамариски. Вместо сосны ощущался бальзамический запах туйи или кипариса, вместо березы -- пряный сладкий запах цветущего ясеня, вместо земляники и грибов -- влажный тяжелый воздух южного леса, пронизанный ароматом цветов. Как живые цветы, взлетали, кружились, падали и толклись красивые бабочки и блистающие металлическими красками стрекозы. Где-то высоко над нашими головами, не то на вершине высочайших дерев, не то в безграничной синеве воздуха, слышались пронзительные крики хищника высматривающего добычу, и как бы для контраста с ними лились серебристые трели жаворонков; словно маленькие колокольчики, звенели они не то высоко в небе, не то в окружающей нас атмосфере.
Все дышало жизнью, весельем, довольством и свободой, ничто не напоминало о смерти, не говорило о вей; даже жестокий сорокопут, насаживающий насекомых на острые шипы себе про запас, казалось, не мучил и не убивал, а только украшал безобразные сами по себе колючки; только змеи, порою быстро пресмыкавшиеся под ногами, казалось, были живыми вестниками и носителями смерти; но за то юркие ящерицы и гекконы, быстро бегавшие повсюду, и по земле, и по камням, и по стволам дерев, и в зелени кустов, и по гниющим пням повалившихся великанов, придавали такую жизнь и движение лесу что, казалось, бегала и оживала самая листва, с копошившимся в ней миром крошечных существ.