Мне не оставалось ничего отвечать. Далеко за полночь мы вернулись домой и развалились на овечьих шкурах, не заботясь даже о мускитах, сильно беспокоивших вас в эту ночь. Усталость послала богатырский сон.
Прошло затем еще дня два, в течение коих, под руководством старика Исафета, я бродил и охотился в лесу окружавшем его куббу, забыв обо всем остальном мире окунувшись целиком в жизнь лесного бродяги. Дивны были дни проведенные в дебрях девственных лесов, но еще волшебнее была ночи, прелести которых мне не описать. Какою поэзией, какою жизнью, каким блаженством дышали они, сколько чарующей прелести было в них, когда я созерцал их, забравшись один в чащу глухого леса, подалее от куббы! Часы так и бежали, летели и дни, во мне не хотелось покинуть шалаш африканского Немврода, казавшийся мне заветным уголком. Две львиные и три простые ночи провел я под крылышком старого Исафета, и одной из них мне не забыть никогда.
Утомившись за день мы улеглись слать пораньше; я отправился на ночлег в небольшой шалаш не далеко от куббы в кактусовой ограде, где помещались наши кони да несколько овец, единственное богатство Исафета.
Вечер был чудный, тихий, благоухающий; я заснул под чириканье цикад и насвистыванье дрозда в кактусовой ограде. В грезах о родине, о далеких северных лесах, где я провел свое детство и встретил расцвет своих юных годов, я покоился на овчине, окруженный двумя собаками моего хозяина.
Недолго в эту ночь отдыхал я, потому что еще до полуночи был разбужен каким-то страшным грохотом ели шумом, который показался мне громовым ударом разразившимся над моею головой. Первая моя мысль была о грозе, первым движением было выбежать из шалаша чтоб осмотреться.
Но небо было так чисто и прозрачно, ночь так прекрасна и тиха что исключала всякое предположение о грозе. В недоумении я стоял озираясь вокруг и прислушиваясь к легкому трепетанью листвы вокруг дзерибы, во ответа не было на мой вопрос, и недоразумение расло. Две собаки пришли и припали к моим ногам, и я не узнавал знаменитых борзых наводящих ужас даже на леопарда; съежившись, спавши на ноги, поджав хвосты, с умоляющим о помощи взором, опущенною головой и выгнутою спиной, они старались спрятаться за меня с жалобным визжаньем; борзые кони наши тоже пряли ушами и тряслись на привязи, словно в лихорадке. Вокруг царствовала зловещая тишина... Еще недоумевая, но уже догадываясь, я ожидал повторения ужасного грохота, и он не замедлял доследовать.
Что-то стихийное, даже не звериное, могучее, дикое, непонятное, потрясающее, было в этом звуке, не подходившем ни под какие определения. Он казался ужаснее грома, потому что исходил из груди живого существа. Смутно догадываясь доселе, я теперь понял кто гремит во мраке дремучего леса в час полуночной тишины, когда стонет лишь сова, плачет шакал и воет полосатая гиена, не находя падали.
-- Эс-сбаа (лев), прошептал Исафет, вылезая из куббы, и исчез во мраке неизвестно куда; мне казалось что он пошел навстречу могучему врагу. Крепко снимая в руках свою берданку, хотел двинуться и я, но у меня не достало силы сделать это движение; я слышал как колотилось и снималось мое сердце, как подымались дыбом волосы и дрожь пробегала по всем моим членам приковывая их к земле, не дозволяя шевельнуться.
"Сегодня львиная ночь, сегодня лев ищет человека и Аллах дал ему волю пить людскую кровь", припомнились мне слова Ибрагима, и я затрепетал, сам не знаю почему, при этом воспоминании. Между тем все громче и громче раздавались ужасающие звуки, потрясавшие, казалось, землю, не только атмосферу леса наполненную ревом могучего зверя. Откуда и куда неслись эти страшные рыкания, которые повторяло эхо, разносила земля, близко иди далеко раждались они, приближалось или удалялось ужасное животное, нельзя было судить, потому что рев казалось исходил из земли, и ему вторили в унисон стволы великанов леса да глыбы скал, местами нагроможденных в чаще.
Раад кебир (великий гром), Возмутитель Ночи, имена достойные льва; кто слыхал его среди глухого леса, в час ночной тишины, тому не покажется это преувеличением. Львиный рев, это самый ужасный звук на земле исходящий из груди живого существа; трубные звуки слона и гиппопотама, рев тигра и ягуара, ворчание носорога, все это ничто пред рыканием льва, которое надо слышать, разумеется, не в зоологическом саду, а в приволье дремучих африканских лесов, в ночной тиши, притаившись где-нибудь в уголке лесной хижины иди у костра разведенного в густых зарослях непроходимой чащи.