Минут пять грохотали раскаты львиного рева, но мне они казались часами; скованный ужасом, я не мог двинуться даже из своего шалаша к хижине Исафета, где был мой револьвер и заряды и где притаился мой Ибрагим. Я стоял неподвижно, вслушиваясь невольно в ужасную музыку потрясавшую лес. Все смолкло, все затаило в себе свои звуки; не пищала малая птица, не стонала сова, не стрекотали неумолчно цикады, все притаилось пред страшным рыканием наполнявшим атмосферу; так по крайней мере казалось мне, потому что я не слышал более ничего, ничего другого не ощущал. Страх сковывавший мои члены скоро перешел в какое-то оцепенение или бесчувствие, в котором я не ощущал трепета, но зато не ощущал и ничего другого, и мне казалось что в эти минуты явись лев в кактусовой дзерибе предо мною, я бы не пытался бежать, но не мог бы и защищаться. Я не в силах передать всего что хотел бы передать, но и сказанного я думаю будет довольно чтобы представить себе обаяние производимое львиным рыком на человека слышащего его впервые. Сколько раз до того стремился я принять участие в благородной охоте на царя зверей, обещая мысленно призвать на помощь все присутствие духа, всю охотничью удаль, всю свою выработанную с детства отвагу; но первого рыканья льва, раздавшегося в дремучем лесу, было достаточно чтоб обезоружить меня как охотника, устрашить как человека и заставить трепетать будто пугливую овцу или газель.
Не долго ревел возмутитель леса; могучие звуки, сперва раскатывавшиеся по земле как удар грома или исполинского молота, сделались глуше и превратились в захлебывающееся рыкание, мало-по-малу стихавшее, как будто могучее животное постепенно изливало и наконец излило весь свой гнев. Умолк лев; в лесу водворилась ночная тишина, все живое вздохнуло свободнее; борзые кони перестали биться на своих коновязях, собаки перестали жаться к ногам безмолвного человека; сбившиеся в кучу, замершие от страху овцы оживились и разбежались по дзерибе; двинул своими членами человек и пришел наконец в себя. Лес, казалось, оживился тоже. Снова затрещали звонкие цикады; сотни шорохов, писков, шумов, понеслись в воздухе; где-то глухо застонала сова, крикнул шакал, и течение ночи пошло обычным чередом...
Из темного лесу тогда показался Исафет; твердая поступь, высоко поднятая голова, руки крепко дерзавшие ружье показывали что старый охотник не только не испугался могучего льва, но, чувствуя в себе достаточно силы чтобы бороться с непобедимым, бестрепетно ходил ему навстречу.
-- Эль-эсед бежал, промолвил твердым голосом Араб, -- он хотел похитить овец у бедного Исафета, но у старика, кроме овец, есть еще храброе сердце и верное ружье.
Как мне хотелось быть на месте старого Араба и вместо того чтобы трепетать при рыкании льва, идти ему навстречу с одним кремневым ружьем и небольшим ятаганом! Какими жалкими, ничтожными показались мне тогда охоты на волков, шакалов, гиен, альпийских козлов и даже на пантер! Доселе я смотрел на старого Исафета с уважением, теперь же после его безмолвного подвига, который я мог вполне оценить, надо было ему удивляться.
V.
Нам не спалось, хотя лев уже не тревожил нас в эту ночь.
Быстро вздул старик небольшой костерок, и мы уселись вокруг огонька, поджав ноги по восточному обычаю; мой Ибрагим суетился, кипятя воду для заварки русского чаю, к которому он начал привыкать, а мы с Исафетом, вперив глаза в разгоравшийся костерок и все еще прислушиваясь к тишине леса, казавшейся, мне по крайней мере, подозрительною, сидели молча, думая крепкую думу.
-- Мой господин слышал льва, заговорил наконец старик, -- но он не видал еще возмутителя ночи; Исафет покажет его охотнику, если трусливый эсед не убежит, как шакал, от куббы бессильного старика.
Как-то особенно билось сердце у меня при этих словах африканского Немврода: и жутко, и сладко, и тяжело, и легко было у меня на душе; с одной стороны говорило молодое, горячее стремление воспользоваться случаем и стрелять по льву, а между тем обаяние страшного зверя было так сильно что одно воспоминание об его потрясающем реве холодило самую пламенную решимость и заставляло не доверять себе. Я ничего не отвечал Исафету, но старик понял вероятно что бродило в мыслях молодого охотника впервые встречавшегося со львом.