-- Ты будешь не один, прибавил он; -- я буду с тобою, будет и Ибрагим, будут и другие; только эль-эсед будет один; пять-шесть ружей будут стоить его страшных зубов и когтей. Кто пришел один, без друзей, издалека через моря, горы и пустыни сюда, у того сердце не из мягкого воску; оно не растает от страха; опасность не размягчает, а закаляет его как твердую сталь. Пойдем с тобою на льва, господин!
Молчание было ответом на вопрос Исафета, и он понял его как знак согласия. Отказываться было невозможно уже потому что одинокому Европейцу показывать свою робость пред туземцами не приходится никогда, хотя бы на сердце были самые ужасные подозрения; а теперь, когда сбывались наяву самые дорогие грезы для охотника, иметь возможность стрелять по самой благородной дичи в мире, не согласиться было бы абсурдом.
Сидя тихою, чудною ночью вокруг костерка ярко вспыхивавшего от ветвей туйи и пробкового дуба, под сенью дремучего леса, я расспрашивал о многом обоих своих собеседников, не мало видавших на своем веку. Разговор, разумеется, вращался сперва на львах и пантерах, и чего только не порассказали мне оба Араба, не раз бивавшие хищников в их заповедных лесах!
-- Я не боюсь никакого зверя, говорил старый Исафет, -- но аус биллаахи мин-эм-марафил (сохрани меня Боже от оборотня)! прибавил он, сжимая небольшой талисман висевший у него на косматой груди, как у всякого хорошего мусульманина.
Два, три изречения Корана, перья бульбуля, лапки саранчи и шерсть темнобурого льва (величайшая редкость), зашитые в кожаном мешечке, достаточны для того чтоб отогнать всякую нечисть от правоверного, а потому, пока цел амулет, мусульманин не боится лукавого. Много всякого зверья бивал Исафет, но ружья своего он никогда не поднимал на марафила (оборотня), саакара (колдуна) и африта (злого духа) любящих принимать звериную форму для того чтоб обмануть человека и насмеяться над ним. Не легко узнать оборотня, и не мало правоверных потому попадается на его шутки, Аллах я энарл (Господь их прокляни!), но старый Исафет такой ошибки не делал: он отлично умеет различать оборотня даже когда тот принимает вид мерзкой д'эбаа. (гиены). Сколько раз то шакал, то гиена, то леопард, подзывали своим вкрадчивым криком старого Исафета, но он различал хорошо козни дьявола и не шел на его удочку.
Не знал никогда и неудачи старый охотник, потому что ему невидимо помогал сам Аллах, субхану вуталэ (Ему честь и хвала)! Что бы ни делал, что бы ни предпринимал Исафет, все он делал с именем Божиим на устах. Беисм миллахи эр-рахман (во имя Бога милосердого) так начинал каждое дело старый охотник: йя Аллах (с Богом) продолжал его и кончал славословя Творца, эл хамди лиллахс.
Восьми лет остался Исафет после смерти отца один в лесной куббе, которая приютила и нас; еще ребенком он привык с помощию ружья и кинжала, наследия его отца, добывать себе хлеб. Лес стал его стихией, его родиной, его миром; он станет и его могилою. С лесом и с его обитателями сдружился Исафет с первых дней своей одинокой жизни; он и родился под сенью дремучего леса, водой его ручейков был вспоен, его дарами вскормлен, одет, обут и воспитан. Все дорого, все знакомо, все мило Исафету в лесу; он не тронет даже мускита, сосущего его старую кровь, потому что крылатый хищник такое же дитя леса как и он сам. Все птицы без исключения его друзья; из четвероногих, пресмыкающихся и насекомых у него также не мало любимцев, но дороже всех ему в лесу из птиц -- пестрый бульбуль, а из четвероногих -- колючий еж и две борзые собаки, лугуи, его первые и единственные друзья, живущие с ним уже много лет в его одинокой хижине, помогая хозяину в охоте и карауля дом.
Своими личными и кровными врагами старый Исафет считает только льва и пантеру, которые постоянно покушаются на его овец и осла -- единственное богатство бедняка, да еще проклятых Богом и людьми гадюку и скорпиона. Хотя и знает старый охотник добрые снадобья парализующие силу их яда, но все-таки он не пройдет мимо скорпиона или виперы чтобы не раздавить их ногой или не перерубить своим широким ханджаром. Он за то и любит бульбуля что тот своим мелодичным пением усыпляет змей и обезвреживает их яд; за то же он любит и ежа, который вечно воюет со змеей, как думает старый Исафет.
Я не знаю питал ли другие привязанности арабский Немврод кроме широкой любви к лесу, природе и более узкой к ежу, соловью и собакам; но думаю что неравнодушен еще был старый Исафет к своей лесной куббе, наследию его отца, ослику и пяти овцам составлявшим его богатство, а также к верному ружью, которое быть может не раз спасало его от смерти. Лес наполнял все существование Исафета, он питал, одевал и услаждал старого охотника; в лесу находил все Исафет, и вне его знать ничего не хотел; он никогда не показывается в городах, и всю свою добычу, а также угли, выжигаемые им из масличных и дубовых дров, так же как и деревянные изделия рук своих, сбывал в ближайшей деревеньке, не заботясь о больших выгодах.
Это был тип настоящего лесного бродяги который встречался мае не раз в моих странствованиях по дебрям и чащам лесным, начиная от сибирской тайги и лапландской тундры и кончая границами Персии, Аравии и центральных стран Африки. Далеко за пределы ближайших окрестностей разносилась слава Исафета, который слыл одним из самых неустрашимых охотников каких теперь можно пересчитать по именам; и не раз в часы несчастий окрестные жители прибегали к помощи старого охотника. В те времена когда еще львов было множество в той стране, когда даже окрестности городов оглашались львиным рыканием, когда многие пути были непроходимы вследствие нападений львов и пантер, неустрашимый Исафет был добрым гением своего околотка, истребителем диких зверей. Я не знаю сколько перебил он их на своем веку, но думаю -- не мало; в противоположность остальным хвастливым Арабам, он держал свой язык напривязи и не болтал без умолку о своих подвигах, которые могли бы, вероятно, составить целую эпопею, как можно было догадываться по словам Ибрагима.