Пищи забыть не могла и несчастная матерь Ніоба.
Матерь, которая разомъ двѣнадцать дѣтей потеряла.
Не успѣлъ еще я и пообѣдать, какъ рѣзкій, пронзительный свистокъ возвѣстилъ городъ о прибытіи на Дарданелльческій рейдъ русскаго парохода круговой Александрійской линіи. Черезъ часъ я уже былъ на палубѣ прекраснаго парохода "Азовъ", еле добравшись до него на небольшой лодченкѣ агентства, съ большимъ трудомъ одолѣвшей волну. Пассажировъ было очень немного, такъ что я могъ не только размѣститься удобно, но и отдохнуть наединѣ послѣ столькихъ впечатлѣній, пережитыхъ въ послѣдніе два дня пути. Около шести часовъ вечера новый оглушительный свистокъ уже, еле слышный, благодаря расходившейся бурѣ, посылалъ Дарданелламъ свой послѣдній привѣтъ, и мы тронулись въ путь. Къ сожалѣнію, утихавшій было утромъ NW вѣтеръ задулъ снова съ прежнею вчерашнею силою и развелъ такое сильное волненіе, что "Азовъ" начало покачивать еще въ самой узкой части Дарданелльскаго пролива. Чистое въ началѣ небо тоже стало темнѣть и заволакиваться тучами, барометръ палъ, капитаны и матросы бѣгали какъ-то особенно суетливо, все предвѣщало бурю, которая не путала насъ въ Пропонтидѣ. Уже скрылись скоро многочисленные огоньки Танакъ-Калесси, какъ только мы обогнули небольшой мысокъ съ фортомъ и маякомъ Нагара, около котораго доселѣ видны развалины вдревлѣ процвѣтавшаго Абидоса, немного шире сталъ безъ того неширокій Геллеспонтъ, и берега Троады утонули во мглѣ испареній, вмѣстѣ съ послѣдними лучами Кёлидея-Бахрскаго маяка.
* * *
Шумѣло и ревѣло снова Мраморное море, когда мы покидали берега Троады, какъ и въ ту ночь, когда мы подходили къ ней. Вѣтры и буря встрѣчали насъ три дня тому назадъ, они же и провожали насъ въ обратный путь, словно радуясь уходящему путнику, приходившему нарушать священный сонъ Иліона. Будто по велѣнію златокудрой Ирисы... "Воздвиглися вѣтры,
Съ шумомъ ужаснымъ несяся и тучи клубя предъ собою
Къ Понту примчались неистово дуя; и пѣнныя волны
Встали подъ звонкимъ дыханьемъ... и море шумѣло высоко бушуя...
Высоко вздымались бѣшеныя волны вокругъ желѣзнаго тѣла "Азова", словно стараясь его поглотить, грозно ревѣло море, сжатое каменными берегами, словно жалуясь небу на то, что вѣтры снова всколебали его сонную глубину. И ропотъ моря, и шумъ бури, и трескъ разбиваемаго волнами парохода, и свистъ снастей, гдѣ пѣли и стонали вѣтры -- все слилось въ одинъ общій звуковой хаосъ; напрасно надрывалъ свое горло, призывая матросовъ капитанъ, напрасно онъ рѣзкимъ свисткомъ пытался перекричать бурю, никто не слышалъ его, и въ отвѣтъ ему, словно передразнивая, лишь свистали вѣтры да стонали канатныя снасти. Съ помощью бури, казалось, снова говорило небо съ бушующимъ моремъ, и оно отвѣчало глухимъ ропотомъ своихъ волнъ на рѣчи неба, приносимыя вѣтромъ изъ надзвѣздной глубины. Я слушалъ эти рѣчи разъяренной стихіи, я вслушивался въ говоръ моря и старался его понимать; я не знаю, что оно говорило небу, но я понялъ то, что оно сказало моему сердцу, что относилось лишь къ моимъ думамъ и мыслямъ. Бурное сердитое море, гдѣ среди вспѣненныхъ бѣшеныхъ волнъ затерялся нашъ утлый пароходъ, -- тотъ же міръ, гдѣ, какъ въ хаосѣ, тонетъ наша отдѣльная крошечная жизнь; но какъ бы ни злилось море, какъ бы ни ревѣли волны и ни стонала буря, имъ не одолѣть крошечнаго судёнышка, управляемаго разумной волей и согрѣваемаго дыханіемъ горячаго пара и огня; точно также не легко волны жизни и бури житейскаго моря могутъ одолѣть утлую скорлупку единичной жизни, если въ ней царитъ разумъ, согрѣваетъ сердце и ведетъ непреклонная воля. Путникъ, вѣчно гонимый роковою силой, не знаетъ устали въ непосильной борьбѣ, если внутри его горитъ искра живой силы, если въ жилахъ его течетъ еще согрѣтая сердцемъ кровь, а тѣло его еще крѣпко, чтобы сдержать всѣ невзгоды борьбы; какъ желѣзный корабль, съ огнемъ вмѣсто сердца и горячимъ паромъ замѣсто крови, онъ идетъ смѣло на встрѣчу самымъ страшнымъ ураганамъ и валамъ, вѣря, что слѣпой силѣ не легко побороть силу жизни, приспособленій и ума. И эта святая вѣра, эта надежда на свое счастье и на самого себя -- сильнѣе всякаго оружія спасаютъ путника какъ на сушѣ, такъ и на моряхъ; онъ проходитъ горы и лѣса, перебирается черезъ рѣки, переходитъ черезъ пустыни и переплываетъ моря -- все одинъ съ своею волею, съ своею пламенной вѣрой, и роковой мечтой. Ни природа, ни звѣрь, ни человѣкъ, подчасъ ужаснѣе звѣря, ни лишенія и невзгоды пути не могутъ остановить труженика на его роковой стезѣ; его девизъ -- идти впередъ, его клятва -- не отступать ни передъ чѣмъ. Цѣлые мѣсяцы и долгіе годы, какъ скорлупки въ океанѣ, борется и мыкается неустанный боецъ, а придетъ время, -- и его захлестнетъ волна; обезсиленный долгою борьбою, съ боками, поизбитыми валами, съ потухающею искрою въ сердцѣ -- его жизненномъ котлѣ, съ изломанными членами -- его мачтами и винтомъ, онъ утонетъ въ томъ безбрежномъ океанѣ, что зовется нирваной, ничтожествомъ и небытіемъ. Но какъ море выбрасываетъ щепки разбитаго корабля, такъ и роковая нирвана не для всѣхъ остается небытіемъ: память о скитальцѣ переживаетъ часто его останки, она хранитъ въ своихъ тайникахъ даже образъ неустаннаго борца, видя въ немъ человѣка, который жилъ, чтобы жить и умеръ, когда не съумѣлъ больше жить. Своею жизнью онъ съумѣлъ разлиться въ мірѣ, своимъ примѣромъ онъ показалъ, какъ надобно жить...
Много и другаго мнѣ наговорило бушующее море, но всего того мнѣ не пересказать; кто умѣетъ сильно чувствовать, тому передавать не легко; гораздо легче таить чувства въ сердцѣ, чѣмъ ихъ выставлять на-показъ, но кто ихъ вынесъ изъ тайниковъ сердца, тотъ ими не такъ дорожитъ. Глядя на одиночные огни, еще временами мелькавшіе на берегахъ Троады, я посылалъ имъ послѣдній привѣтъ, и мнѣ казалось, что я видѣлъ ихъ близко, какъ будто ихъ осязалъ. Они не казались мнѣ незнакомымъ берегомъ, неродною страною, а чѣмъ-то близкимъ и дорогимъ; я прощался съ ними словно съ краями отчизны, уголкомъ, гдѣ прошли лучшіе годы жизни, гдѣ остались родныя могилы. Да, они и не были чуждыми моему сердцу; вѣщія пѣсни великаго поэта породнили съ ними берега Троады, а личное знакомство еще болѣе скрѣпило этотъ идеальный союзъ. Я покидалъ берега, воспѣтые Иліадой, какъ берега родной страны, мнѣ мерещились еще во мракѣ беззвѣздной ночи свѣтлые образы героевъ и Олимпійскихъ божествъ, мнѣ слышались самыя вдохновенныя пѣсни Гомера и звуки той лиры, что очаровала весь міръ,