VII.
Нам оставалось исследовать еще одну группу подземелий, идущую к востоку от костяной пещеры, как я назвал небольшую камеру, где отыскал драгоценные останки, и мы поспешили туда, рассчитывая еще на один или самое большое на полтора часа пребывания под землей, насколько нам позволял запас факелов и свечей... Прошло еще с полчаса, пока мы лазили по казавшимся бесконечными подземным камерам, галлереям и проходам, но ничего особенного, кроме жестокой усталости и изнеможения, мы не достигли ценою самых отчаянных усилий. Правда, я находил во многих уголках подземелий черепки глиняных изделий, кости человека и животных, обломки масляных лампочек (обыкновенного типа в виде башмачка с двумя отверстиями, находимых во всех подземельях и даже римских катакомбах), остатки кострища, угли, пепел и сильную окаменелую копоть на сводах некоторых камер; но все это мало интересовало меня после сделанной находки, хотя и служило несомненным подтверждением тому, что подземелья Кебирского лабиринта были часто посещаемы человеком пользовавшимся ими не только как некрополем, но и как обиталищем; мы позволили себе остановиться еще на двух пещерах, представлявших, по нашему мнению, типы лучшего жилого и погребального подземелий: первая из них, очевидно служившая долгое время обиталищем человеку, представляла род небольшой комнатки; стенки ее были сильно закопчены и украшены несколькими нишами, в которых мы нашли обломанные лампочки и черенки грубой глиняной посуды; на дне пещерки под слоем земли лежала масса углей и обуглившиеся кости, очевидно остатки трапезы троглодитов. Входное отверстие этой жилой пещеры было очень тщательно обделано; небольшая лесенка, высеченная в камне, вела в другую более обширную, но менее обработанную камеру, по всей вероятности, служившую складом для обитателей малой жилой пещеры.
Погребальная пещера носила также следы довольно тщательной внутренней отделки; ниши здесь всего было две, но в стенах зато были сделаны небольшие углубления, заменявшие гробнички loculi в могилах древнего еврейского периода; остатки нескольких костяков, валявшиеся в этой пещере, по всей вероятности, прежде были погребены в этих гробничках. Входное отверстие и все доступы к этой пещерке, как и предыдущей, были обделаны довольно порядочно и хорошо сохранились до настоящего времени. Вопрос о дневном освещении, совершенно не приложимый к погребальному гроту, относительно жилой пещерки не может быть решен совершенно отрицательно -- боковая часть северной стороны ее не вся была из сплошной каменной массы: угол ее был завален или заложен камнями позднейшей кладки; это обстоятельство позволяет думать, что здесь было световое, а, быть может, и выходное отверстие, служившее сообщением подземным обитателям с наружною поверхностью земли. Все эти и подобные вопросы, чрезвычайно интересные с точки зрения доисторической антропологии и изучения эпохи троглодитов вообще, могут быть решены только солидными научными раскопками в бет-Джибринских подземельях, которых почему-то доселе не касались руки исследователей палестиноведов, изучивших чуть не каждый камешек на поверхности Святой Земли. Между тем, с вопросом о Палестинских троглодитах, как справедливо замечает профессор Олесницкий, связана "история происхождения человеческого рода". Так как Палестина, говорит он, вместе с остальною частью передней Азии, была именно местопребыванием первых человеческих родов, то открытие здесь пещерных жилищ (в которых, по свидетельству даже древних писателей, например Диодора, Витрувия и др.) указывает именно те пункты, которые прежде всего были заселены человеком.
Далеко заползли мы в глубину Тель-Кебирских подземелий, но далеко еще не посетили их всех; свечи наши уже догорали, в запасе оставалась всего одна, надобно было торопиться, чтобы не остаться без света в абсолютной темноте, что было равносильно смерти для нас всех, смерти жестокой, мучительной и ужасной... Мы начали обратное движение, следуя по оставленной нами Ариадниной нити, уже не рассматривая, не наблюдая, а торопясь, как может спешить только человек, в глазах которого уже мерещится отвратительная смерть... Первое время мы шли бодро, следуя друг за другом, то выпрямляясь в широких переходах, то сгибаясь и пресмыкаясь в тех узких, похожих на водосточные трубы, ходах, которые соединяют часто довольно значительный пустоты Тель-Кебирского лабиринта... Но вот Юсуф, шедший впереди нас всех, вдруг остановился, невольно вслед за ним остановились мы, пятясь назад, так как сбились вчетвером в тесном и душном, как засыпанная могила, ходу...
-- Валлах, клянусь Богом,-- вдруг каким-то испуганным хриплым голосом заговорил наш проводник,--мы заблудились, веревка наша оборвалась, мы погибнем -- иншаллах -- так угодно Богу!
И словно в подтверждение слов Юсуфа свечи, бывшие у нас в руках, начали сплывать и тухнуть постепенно, как будто бы невидимое дуновение тушило их... Я не знаю, что было в эти ужасные мгновения с моими невольными товарищами по заключению, но я почувствовал хорошо, как пробежал мороз по моей спине, как подогнулись и задрожали колена, как я опустился бессильно вниз и упал на холодный камень в порыве самого ужасного отчаяния... Я не помню ни одного более трагического момента в своей богатой различными сильными впечатлениями скитальческой жизни, как эти несколько мгновений, которые прожил я в глубине бет-Джибринского подземелья... И как ни привык я не теряться в самые роковые минуты жизни, но я чувствовал, что теряю всякую власть над собой, как только потухли все наши свечи и мы очутились в непросветной настоящей кромешной тьме подземелья. Я чувствовал, что наступала минута смерти мучительной, сознательной и вместе с тем казалось, что это тяжелый кошмар, от которого стоит только проснуться... И я пробовал просыпаться, шире открывал глаза и еще глубже вглядывался в бесконечную тьму, но кошмар не проходил, страшный сон казался действительностью, призрак смерти казался ближе, я старался не думать ни о чем, но нечто тяжелое, как свинец, холодное, как лед, овладевало не только моим телом, но и умом... Я желал уже не отдалить, а приблизить к себе минуту смерти, чтобы не ощущать того ужаса, который казался тяжелее самой мучительной казни...
Прошло еще несколько мгновений, которых не забыть никогда... Наступил другой период моего душевного состояния, период галлюцинаций, менее мучительный, так как я уже менее сознавал весь ужас своего положения... В широко раскрытых глазах моих виднелась уже не беспросветная тьма, а какое-то кровавое море, на котором ходили какие-то зеленые и желтые круги... Круги эти вертелись и бежали, то увеличиваясь в размере и числе, то пропадая совершенно из глаз; вместе с кругами виднелись мне какие-то яркие пятна словно огни, зажженные во тьме, а вокруг них новые пятна и круги... Я видел потом голубое небо, сияние солнца, видел своего коня, окрестные горы, доброго Халиля и черноглазую его Джемму; мало того, мне казалось, что я даже слышал их голоса, говорившие где-то наверху или внизу, и наконец, что я сам беседовал с ними... Потом видел я, что по-прежнему сижу у костра в бет-Джибрине и мне так сладко дремлется, что не хочется вовсе просыпаться, привиделось мне, что я хожу опять по подземельям лабиринта и на каждом шагу встречаются мне дорогие останки троглодитов Палестины, и что мне не хочется выходить вовсе из этого очарованного царства могил... Мне неприятен этот резкий свет, который так ярко и нестерпимо режет мои глаза, меня раздражает гортанный крик -- рух (пойдем), который слышится где-то впереди...
Я очнулся от своего полузабытья, из мира грёз и галлюцинаций для того, чтобы проснуться по-прежнему в удушающем тесном и сыром подземелье, где надо скорчиться, чтоб подвигаться вперед. Я увидал в действительности цельную ярко горевшую свечу в руках Юсуфа и услыхал наяву его уже не отчаянный, а ободряющий голос -- та а,-- та а ль -- иди...
Я почувствовал в себе вдруг прилив новых сил, встал с холодного камня и пошел вслед за скользящим светочем Юсуфа... Еще несколько мгновений, и мы входили в более просторную пещеру, где могли выпрямиться во весь рост и вздохнуть немного свободнее после той пытки, которую вытерпели в душной подземной галлерее, тесной и узкой... В этой камере мы нашли и конец оборвавшейся бечевки, которая чуть не погубила нас... Нельзя передать словами той радости, которая охватила не только меня, но и всех моих проводников; видя ее, я мог судить и о той степени ужаса, которую пережили они в минуты нашего ужасного заключения. Мои проводники прыгали, хохотали и бесновались в глубоком темном подземелье, освещенном лишь единственною оставшеюся в нашем распоряжении свечой. На этот раз уже не они, а я торопил их не предаваться еще безумной радости, пока мы так глубоко под землей.
Хотя положение наше было еще и не из блестящих, и мы не знали, что ожидает нас впереди, так как не могли судить и приблизительно о величине оставшегося нам пути, уже одно сознание, что мы идем по верному направлению, поддерживало и окрыляло наши надежды. По-прежнему, то выпрямившись, то сгибаясь, то ползком, мы пробирались по подземным галлереям и пещерам усталые, облитые потом, задыхающиеся от страшной духоты, с разбитыми коленами и окровавленными пальцами и локтями. Острые камни жестоко резали наши руки, когда приходилось в темноте натыкаться на них, но на это мы не обращали внимания и все скорее двигались вперед, чтобы поскорее выбраться... Все мы, не исключая и невозмутимого Халиля, робко поглядывали то на бечевку, то на свечу -- наши единственные спасительницы в этом царстве мрака... И чем более сгорала наша последняя свеча, тем лихорадочнее бились наши сердца, и мы, безо всяких взаимных ободрений и понуканий, шли еще быстрее.