При такихъ поэтическихъ представленіяхъ, связанныхъ съ долиною уади Муса, развалинами Петры и скалами Неби Харуна, немудрено, что вся эта полусвященная область въ воображеніи современныхъ обитателей ея преисполнена и населена полумиѳическими существами,-- созданіями, болѣзненно настроеннаго ума. Часто видятся, говорятъ, въ уади Муса мрачныя тѣни и блѣдные призраки, блуждающіе между развалинами и прячущіеся въ каменныя могилы, когда смѣлый путникъ рѣшается приближаться къ нимъ. Порою слышатся даже дикіе и стонущіе крики среди мрачныхъ развалинъ, но звуки тѣ не исходятъ отъ камня, а носятся въ воздухѣ и какъ будто бы рождаются въ немъ. Слышны крики и въ глубинѣ каменныхъ могилъ,-- но то стонутъ души грѣшниковъ, заложенныхъ въ толщѣ скалъ и ждущихъ того страшнаго часа, когда придетъ мрачный Израфіилъ -- ангелъ смерти ислама, чтобы извести ихъ изъ каменной могилы. Хорошему правовѣрному поэтому не слѣдъ ночевать въ уади Айнъ Муса, особенно среди мрачныхъ развалинъ, что идутъ дальше по теченію Моисеева ручья. Быть можетъ, потому и европейскіе путешественники, приходящіе въ Петру и руководимые мѣстными бедуинами, обыкновенно не заходятъ въ первый день далеко въ Петру, чтобы пригнать свой ночлегъ не среди внушающихъ суевѣрный ужасъ развалинъ, а на ступенькахъ амфитеатра, считаемаго бедуинами за созданіе рукъ титановъ, прежде населявшихъ горы и пещеры Петры.
За оживленною бесѣдою у костра и сладкимъ кейфомъ мы провели незамѣтно время до самаго поздняго вечера; было уже около полуночи, когда вмѣстѣ съ потухающимъ костромъ замолкали постепенно и наши разговоры, все еще полные захватывающаго интереса, хотя и далеко непонятные для меня.
Ночь по прежнему была дивно хороша, особенно когда изъ-за темной массы Неби Харуна показалась убывающая луна и своимъ золотымъ, хотя и меркнущимъ свѣтомъ озарила землю, заснувшую въ объятіяхъ ночи. Разноцвѣтныя горы, блиставшія при дневномъ освѣщеніи яркостью красокъ и сочностью колорита, теперь представляли огромные массивы, сложенные какъ бы изъ сѣросинихъ. и черныхъ камней, но позолоченные мѣстами блестками золотой луны. Пріостренныя вершины Неби Харуна, каемки каменныхъ громадъ, нависшихъ надъ уади Муса, фронтоны могилъ, обращенныхъ къ амфитеатру, и кое-гдѣ виднѣющіеся останки Петры -- все было обрызгано золотымъ сіяніемъ и блистало ярко въ сравненіи съ остальными массами, погруженными во мракъ и ту сѣроватолиловую дымку, которая окружаетъ подножія горъ въ тихія лунныя ночи.
Оторвавшись отъ земли, я поднялъ свои взоры къ небу и долго остановился на немъ. Залитое луннымъ сіяніемъ, оно просвѣтлѣло и стало прозрачнѣе и глубже; въ глубинѣ этой на моихъ глазахъ затонули серебристыя звѣздочки, словно попрятавшись передъ своею царицею, медленно скользившею по просвѣтленному небосклону. Только самыя яркія звѣздочки теперь смотрѣли на спавшую землю своими недремлющими очами, но и онѣ мало-помалу меркли, лишь къ нимъ доплывала луна. Цѣлыми часами всегда готовъ я былъ смотрѣть на ночное небо Востока, и каждый разъ находилъ въ немъ новыя красоты, но звуки земли постоянно отвлекали меня и ворочали уносившуюся кверху мысль словно для того, чтобы не залетать далеко. Гомонъ моихъ проводниковъ, укладывавшихся на покой, фырканіе верблюдовъ, все еще не перестававшихъ пережевывать пучки сухого бурьяна, и крики шакаловъ, какъ то внезапно усилившіеся въ окружающей каменной дебри, воротили меня на землю и напомнили о томъ, что пора и на покой.
Все также какъ и ранѣе журчалъ своими струйками горный ручеекъ, все также верещали кузнечики въ сухой травѣ и между камнями, пѣли цикады въ частой поросли олеандровъ и тарфъ и неслись отовсюду хотя и слабые, но неумолчные звуки жизни, говорившей и въ шелестѣ былинки и въ дуновеніи легкаго ниссима (зефира), приносившаго съ собою ароматныя дыханія розовыхъ губокъ олеандра и смолистыя испаренія тарфы. Даже громкіе стонущіе и жалобные крики шакаловъ, брехающихъ на луну или жалующихся небу на безкормицу въ этихъ безплодныхъ скалахъ, не нарушали, казалось, этой тихой гармоніи звуковъ жизни въ ночи. Отовсюду и сверху и снизу, вблизи и издали неслись эти жалобные, словно плачущіе крики: горы и могилы, казалось, были наполнены этими криками, порою сливавшимися въ одинъ общій трогающій душу вопль. Этотъ вопль или стонъ поднимался отъ мрачной земли и камней, тонущихъ во мглѣ, къ лазурному небу, залитому золотымъ сіяніемъ, словно голосъ огромной могилы, которую и представляла собою нѣкогда славная, а нынѣ безмолвная Петра. Долго я прислушивался къ этому крику шакаловъ, какъ то особенно звучащему въ скалахъ Петры, изрытой пещерами, и чѣмъ болѣе я вслушивался, тѣмъ болѣе хотѣлось его слушать. Пусть этотъ стонъ или вопль, оглашающій мертвыя скалы, дѣйствовали на сердце и нервы, волновалъ нѣсколько умъ и заставлялъ работать фантазію, но онъ нравился мнѣ именно тѣмъ, что отъ него становилось немного жутко на сердцѣ, а мысль работала нѣсколько иначе, чѣмъ въ полномъ безмолвіи ночей, какія приходилось еще недавно проводить въ песчаной пустынѣ. Но если въ крикахъ шакаловъ, оглашающихъ каменныя дебри, можно было уловить нѣчто не нарушающее спокойствіе ночи и какъ бы гармонирующее съ безмолвными руинами и рядами каменныхъ могилъ, то рѣзкіе и громкіе вопли горной совы, раздавшіеся около полуночи надъ самыми нашими головами, являлись настоящею дисгармоніею въ этомъ царствѣ очарованныхъ каменныхъ могилъ. Непріятные всегда для меня крики совы были особенно непріятны въ этотъ разъ, потому что они дѣйствительно нарушали гармонію ночи, рѣзали ухо диссонансами и звучали, какъ стоны и вопли, исходящіе изъ могилъ. Мрачный хищникъ ночи, прятавшійся въ темныхъ гротахъ, и напрасно выжидавшій заката мѣсяца, не выдержалъ долгаго ожиданія, крикнулъ нѣсколько разъ и, расправивъ свои мягкія крылья, полетѣлъ беззвучно вдоль узкаго ущелья по направленію къ рядамъ погребальныхъ пещеръ, гдѣ прятались летучія мыши, ящерицы и мелкія птички, служащія его добычею.
Еще нѣсколько разъ въ ночи слышали мы дикіе крики горной совы, стонавшей въ развалинахъ Петры, но вопли эти при всемъ своемъ безобразіи не могли все-таки нарушить волшебной прелести ночи, проведенной въ долинѣ уади Муса. Тихій сонъ безмолвной Петры, хранимый могучимъ стражемъ -- массивомъ Неби Харуна, не могли нарушить ни крики шакаловъ, ни вопли горныхъ совъ, завывавшихъ въ пещерахъ, ни голоса небольшой кучки людей, собиравшихся на покой подъ кровомъ голубого неба и подъ взорами звѣздочекъ, кротко смотрѣвшихъ съ небосклона...
Не раскидывая даже походной палатки, просто на своихъ дорожныхъ плащахъ и войлокахъ, служившихъ для подстилки, мы распростерлись на каменныхъ ступеняхъ амфитеатра, не позаботившись даже о томъ, чтобы выставить часового на случай внезапнаго нападенія, всегда возможнаго въ горахъ Петры. Наша безпечность объяснялась, однако, довѣріемъ къ честному слову шейха Эльджи и Петры, который взялъ подъ свою защиту и отвѣтственность нашъ небольшой караванъ. Мы не ошиблись въ этомъ довѣріи и, какъ оказалось впослѣдствіи, оба араба, приставленные къ намъ, всю ночь сторожили нашъ покой и не дозволили бы приблизиться къ спящимъ даже маленькому шакалу, а не только врагу.
VI.
Весь слѣдующій день съ ранняго утра мы провели на самыхъ развалинахъ Петры, блуждая по долинѣ уади Муса, по горамъ и ложбинкамъ, составляющимъ ея продолженіе, и лазая по скаламъ и обрывамъ, куда манили насъ таинственные гроты и пещеры, виднѣвшіеся повсюду, куда ни заглядывалъ глазъ во всей области, занимаемой Петрой.
Правда, эта область сама по себѣ не особенно велика, и если считать за мѣстоположеніе древняго города греко-римской эпохи одну глубокую ложбину уади Муса, обрамленную высокими, почти отвѣсными скалами, то она не заключаетъ и полутора, двухъ квадр. верстъ; счетъ этотъ, однако, былъ-бы очень ошибоченъ, потому что многіе интересные останки Петры лежатъ порядочно въ сторонѣ отъ этого очерченнаго горами пространства на продолженіи уади эс-Сикъ и въ боковыхъ ложбинкахъ, входящихъ довольно глубоко въ горы. Такія великолѣпныя сооруженія, какъ Хазнетъ Фираунъ и амфитеатръ Петры, описанные нами, лежащіе въ самомъ ущельѣ эс-Сикъ, показываютъ, что древняя Петра шла по всѣмъ ложбинкамъ и окружающимъ горамъ, и потому самымъ вѣрнымъ будетъ считать областью Петры всю ту окружность горы, въ которой замѣчаются гроты и пещеры, составляющіе главную особенность этого города скалы.