-- Эль хамди Лиллахи (слава Богу), произнесъ мой храбрый проводникъ Рамидъ, какъ только остановились наши верблюды на послѣдній ночлегъ передъ Петрою, у небольшой струйки воды, протекающей чрезъ знаменитую уади Муса или долину Моисея, въ которой и расположена главнымъ образомъ изсѣченная въ камнѣ Петра. Мѣстное преданіе говоритъ, что ударомъ своего жезла великій пророкъ Іегуди извелъ изъ мертваго камня эту живую струйку воды.

Никакихъ развалинъ пока еще не было видно, хотя Петра уже была не далеко. По всей дорогѣ, почти отъ самой Акабы, встрѣчая массу развалинъ нѣкогда славныхъ городовъ, мы какъ-бы подготовлялись постепенно къ тому, чтобы увидать великія руины Петры, скрытой пока еще въ горахъ, что разступались передъ нами и зіяли широко, открывая входъ въ уади Муса. Развалины Элаѳа, Эзіонгаберъ, Даба Аринделы, останки римскаго шоссе въ ложбинѣ Кура, римскаго водопровода и укрѣпленій возлѣ уади Муэллихъ, пройденныя уже нами, служили какъ-бы предтечами каменной Петры.

-- Да, слава Богу, говорилъ и я каждый разъ, когда послѣ утомительнаго перехода по пустынѣ или горамъ, нашъ небольшой караванъ останавливался, чтобы провести ночь у какого нибудь веселаго ручейка, оживлявшаго безмолвіе сонной пустыни. Не успѣли мы остановиться, какъ усталые верблюды съ жалобнымъ ревомъ уже согнули колѣна, словно прося, чтобы ихъ скорѣе разгрузили; сухія колючки и травы, что росли въ изобиліи около нашей стоянки и по склонамъ невысокихъ горъ, видно манили ихъ къ себѣ, какъ и запахъ свѣжей воды, которую они уже давно ощущали. Не прошло и четверти часа, какъ верблюды наши были разгружены и разошлись по скудному пастбищу, а мои проводники начали ставить черную войлочную палатку, которая защищала насъ отъ всѣхъ невзгодъ пустыни; одинъ изъ конвойныхъ пытался уже развести и небольшой костерокъ изъ сухого бурьяна и наскоро набранныхъ сучковъ тарфы. На стоянкѣ каравана шла, однимъ словомъ, обыкновенная, столь знакомая мнѣ дѣятельность, оживляемая еще болѣе хлопотнею двухъ юркихъ черномазыхъ арабовъ изъ племени Тавара, данныхъ намъ въ конвойные каймакамомъ Акабы.

Сготовленъ на скоро походный ужинъ, сваренъ душистый кофе рукою опытнаго Юзы, разбита палатка, стреножены верблюды; еще до темноты мы закусили и приготовились рано къ ночлегу для того, чтобы на завтра съ восходомъ солнца начать свое вступленіе въ горы Петры. Наступила скоро и ночь -- тихая, прохладная, полная особенной прелести и нѣги; съ ущелья Муса потянуло свѣжею струею, массивы горъ затонули во мракѣ, надъ ихъ зазубреннымъ профилемъ вышла молодая луна, люди и животныя стали угомоняться. Не желая спать подъ покровомъ войлочнаго шатра, я легъ возлѣ него, прикрываясь бедуинскимъ плащемъ; изголовьемъ мнѣ служила свернутая верхняя одежда, а замѣсто постели -- мягкій, мелкозернистый песокъ. Яркія звѣзды безоблачнаго чистаго неба пустыни стояли прямо надъ головою; привычнымъ взоромъ всматривался путникъ въ горизонты южной лазури, ища въ ней знакомыя созвѣздія родины. Многія изъ нихъ сіяли ярко въ самомъ зенитѣ, другія, блѣдныя и туманныя, склонялись къ горизонту, а нѣкоторыя и совершенно скрывались за небосклономъ пустыни. Дивная, чудная ночь! Хотя и много десятковъ разъ мнѣ приходилось проводить такія ночи въ пустынѣ, но каждый разъ съ новымъ неустающимъ любопытствомъ я упивался ихъ прелестью, находилъ въ нихъ новыя стороны поэзіи и цѣлыми часами не смыкалъ глазъ...

-----

Рано утромъ поднялся самъ собою нашъ небольшой караванъ. И люди, и животныя какъ будто бы почувствовали, что наступаетъ пора пробужденія, и безъ всякаго даннаго сигнала начали копошиться. Солнышко еще не выказывалось изъ-за лилово-синихъ профилей горъ Петры и Моавіи; яркія краски утренней зари играли только на самыхъ вершинахъ горъ, погруженныхъ еще у подножія въ ту лилово-сѣрую мглу, которую можно видѣть только въ пустынѣ, а какія-то степныя птички, по всей вѣроятности, куропатки или ребки, очень обыкновенныя въ этихъ горахъ, уже громко вскрикивали свои немногосложныя пѣсни на встрѣчу разгорающемуся свѣтилу. Не долги были сборы нашего каравана, и не прошло болѣе получаса, какъ мы уже двигались по направленію къ зіяющему ущелью, торопясь уйти отъ солнца, ужаснаго въ часы полудня въ этихъ раскаленныхъ скалахъ. Мы слѣдовали теченію небольшого ручейка, уже съ вечера поившаго насъ, и вмѣстѣ съ нимъ старались проникнуть въ горы, плохо доступныя со всѣхъ другихъ сторонъ.

Хотя лѣтній сезонъ былъ уже въ полномъ разгарѣ и горячіе прямые лучи солнца успѣли высушить растительность, покрывающую скаты горъ и ложе ущелья, тѣмъ не менѣе и по остаткамъ зелени можно было судить объ ея богатствѣ въ пору ранней весны. Характеръ надъ-альпійской растительности, свойственный горамъ всей Палестины, Сиріи и Синая, сказывался здѣсь особенно рельефно; горныя травы, благоухающія даже въ сухомъ состояніи, покрывали большія пространства, и можно было, вдыхая эти ароматы, вѣрить арабамъ, разсказывавшимъ, что жалкій ручеекъ, который они называли рѣкою, по веснамъ бываетъ "долиною благоуханій". Я пробовалъ срывать многіе на видъ жалкіе и колючіе пучки сухой тразы и личнымъ опытомъ могъ убѣждаться, что они отдавали такимъ сильнымъ ароматомъ, что руки долго сохраняли специфическій эфирный запахъ. Не даромъ видно горы Каменистой Аравіи издавна славились какъ родина аравійскихъ благоуханій; можно было вѣрить, что отсюда издревлѣ во всѣ культурныя страны Востока шли благовонія, ароматы и куренія, не изсякающія и доселѣ въ этихъ забытыхъ Богомъ и людями странахъ... Не мало среди камней и сухого бурьяна, покрывавшаго мѣстами цѣлыя площади, высилось и довольно высокихъ и крѣпкихъ кустарниковъ тамариска или тарфы, доставляющихъ и понынѣ манну, подобную отчасти той; которую посылало небо блуждавшему по пустынѣ Израилю. Вся эта растительность, взятая вмѣстѣ, хотя и не дѣлала садомъ начала уади Муса, тѣмъ не менѣе пріятно радовала глазъ, утомленный мертвымъ однообразіемъ Эт-Тихской пустыни. Безжизненныя сами по себѣ, не смотря на все великолѣпіе красокъ, горы, казалось, оживали, на душѣ становилось какъ-то отраднѣе и веселѣе, и настроеніе дѣлалось живѣе и свѣтлѣе... Быстрый ручеекъ Айнъ-Муса своимъ легкимъ журчаніемъ придавалъ еще болѣе жизни каменистой дебри, и какъ струя живой воды вызывалъ зелень среди самого безплоднаго камня... Красивая изумрудная травка порою мелькала среди овлажняемыхъ горнымъ потокомъ голышей, повсюду виднѣлась свѣжая зелень тамариска и олеандровъ, еще не успѣвшихъ вполнѣ отцвѣсти...

Скоро олеандры стали еще гуще и свѣжѣе; они образовали цѣлую заросль, среди которой, казалось, лишь съ трудомъ пробивалъ себѣ дорогу ручеекъ; при одномъ поворотѣ изъ ущелья пахнуло легкою струею вѣтра, и на встрѣчу намъ потянуло одуряющимъ ароматомъ бѣлорозовыхъ цвѣтовъ олеандра. Давно уже мы не слышали запаха цвѣтовъ, и немудрено, что благоуханія, сорванныя вѣтромъ съ обрызганныхъ утреннею росою губокъ олеандра, кружили намъ голову и возбуждали нервы, уже достаточно напряженные ожиданіемъ... Великая Петра была уже недалеко. Стоитъ только покинуть извивающійся змѣею среди известняковыхъ громадъ ручеекъ Айнъ-Муса и подняться по усыпанному камнемъ и кремнемъ склону массивовъ, идущихъ слѣва отъ насъ, чтобы однимъ глазомъ окинуть всю панораму "города камня и скалы". По совѣту одного изъ арабовъ-проводниковъ, мы слѣзли съ верблюдовъ и втроемъ съ Пашидомъ и Юзой, сопровождаемые конвойными, стали взбираться по наклону; впереди у насъ была однако возможность выиграть разстояніе и не только догнать, но и опередить караванъ, подвигающійся тихо по всѣмъ изгибамъ прихотливаго Айнъ-Муса. Подъемъ былъ не особенно легокъ, но для человѣка, привыкшаго лазать по горамъ, онъ не представлялъ никакого особеннаго труда. Менѣе получаса, кажется, поднимались мы по наклону, совершенно засыпанному камнями, расположенными въ хаотическомъ безпорядкѣ, пока не достигли обрыва, обращеннаго въ котловину уади Муса. Тутъ передъ взорами нашими представилась внезапно одна изъ тѣхъ величественныхъ панорамъ, которыя не забываются никогда.

Представьте себѣ длинную впадину въ горахъ, обставленную почти отвѣсными скалами и прячущуюся въ серединѣ ихъ, какъ дно высохшаго горнаго озера, простираясь въ длину нѣсколько болѣе версты, а въ ширину не менѣе полуверсты; она идетъ, нѣсколько съуживаясь, по направленію къ югу. Дно этой впадины, прорѣзанной извилистымъ теченіемъ Моисеева ручья, покрыто небольшими холмами и грудами камней, достигающими мѣстами огромной величины. Съ вершины нашей обсерваторіи, возвышающейся надъ южнымъ отрѣзкомъ уади эс-Сикъ, пока незамѣтно никакихъ подробностей города, изсѣченнаго въ скалахъ. Видны только цѣлое море камня, камнемъ усыпанная ложбина, каменные холмы и отвѣсныя скалы, обставляющія дно этой каменной впадины. Огромные массивы, подпирающіе скалы, въ которыхъ вырублена Петра, сливаются съ отрогами Неби Харуна и образуютъ одно каменное цѣлое, поднимающееся гордо надъ бѣложелтою пустынею Тиха и эл-Араба. Суровыя грозныя, но величественныя скалы, море камня и изборожденная поверхность пустыни, обступающей эти громады,-- вотъ та рамка, среди которой огромнымъ массивомъ выступаетъ гора Аарона, можно сказать, царящая надъ Петрой. Взоръ невольно прежде всего останавливается на этой громадѣ, составляющей центръ предлежащей группы скалъ и вырисовывающейся красивымъ профилемъ на голубомъ небѣ, слегка позлащенномъ лучами восходящаго солнца. Но если первый взоръ падаетъ невольно на двойную вершину меби Харуна, то въ слѣдующій же моментъ глаза останавливаются уже постоянно на глубокой впадинѣ, еще на половину скрывающейся въ тѣни. Тамъ прячется великая Петра, подсказываетъ вамъ невольно внутреннее убѣжденіе, тамъ стоитъ единственный въ мірѣ городъ, всецѣло вырубленный изъ камня и врѣзанный въ толщу мощной скалы. Но какъ ни напрягается взоръ путника, впервые увидѣвшаго Петру и склоннаго видѣть чудеса, съ вершины воздушной обсерваторіи, прикрытой отчасти еще заслоняющими скалами, видно только общее расположеніе города, его панорама, но никакихъ деталей еще нельзя разсмотрѣть. Мѣстами видны также зіяющія въ стѣнахъ каменныхъ массивовъ какія-то отверстія, какъ бы норы исполинскихъ стрижей, расположенныя рядами, кое-гдѣ различаются какъ будто бы въ туманѣ и неясные профили, словно вырѣзанные на камнѣ,-- но все это не удовлетворяетъ глазъ путника, стоящаго надъ оригинальнѣйшими руинами міра. Онъ ждетъ чего-то необыкновеннаго, что должно его поразить, и видитъ одни свѣтовые эффекты, правда ослѣпляющіе взоръ, но не могущіе удивлять того, кто прошелъ уже горныя дебри Синая.

Пока мы стояли на обрывѣ надъ ложбиною уади Муса и старались въ ней отыскать знаменитыя руины Петры, яркое солнце поднялось высоко надъ горизонтомъ и освѣтило чудную панораму, лежавшую у насъ передъ глазами... Разноцвѣтныя росписныя скалы засвѣтились, казалось, всѣми цвѣтами радуги, и глазъ потонулъ въ морѣ красокъ, залившихъ всю панораму горъ Петры. Огромною темнокрасною массою, красиво оттѣненною по краямъ и у подножія, вырисовывался выше всего на яркой синевѣ неба двувершинный Неби Харунъ; одна сторона его, обращенная къ солнцу, отливала золотомъ, тогда какъ въ серединѣ виднѣлась ярко красная глыба, какъ огромное кровяное пятно. Нѣсколько ниже его шли скалы всѣхъ оттѣнковъ краснаго и розоватаго цвѣта, измѣнявшагося, отчасти благодаря степени освѣщенія. Ближе къ намъ массивы, ограничивающіе непосредственно съ сѣвера ложбину Айнъ Муса, были совершенно кровяного цвѣта, и темныя зіяющія отверстія на ихъ почти отвѣсныхъ стѣнахъ казались настоящими отдушинами скалъ и еще болѣе оттѣняли красный цвѣтъ основного камня. Во второмъ ряду стоящіе массивы, освѣщенные болѣе лучами солнца, казались нѣсколько свѣтлѣе, и по вершинамъ своимъ были какъ-бы залиты нѣжнымъ розовымъ сіяніемъ. Нѣсколько въ сторонѣ отъ нихъ виднѣлась огромная темно-сѣрая стѣна, казавшаяся совершенною аномаліею въ этомъ царствѣ яркихъ красокъ и цвѣтовъ; впереди и сзади ея, словно для контраста, высились золотисто-желтыя и бурожелтыя скалы, покрытыя какъ-бы рябинами. Самая ложбина Петры была нѣсколько свѣтлѣе; ея камни и пески какъ будто-бы не составляли одного цѣлаго съ обставляющими ее скалами; заросли яркой зелени, слѣдующей теченію Моисеева ручья, придавали совершенно другой колоритъ уади Айнъ Муса, обрамленной кровяно-красными скалами. Мѣстами на солнцѣ блистали ярко, какъ огромные кристаллы, выступы отдѣльныхъ массивовъ, и ихъ яркій блескъ казался совершеннымъ контрастомъ съ темно-сѣрыми и темно-синими пятнами, что ложились тѣнями въ бороздахъ и ложбинахъ разноцвѣтныхъ скалъ. Словно подобранныя въ тонъ яркому колориту горъ Петры синѣла лазурь неба и блестѣла бѣловатымъ свѣтомъ безконечная пустыня эт-Тиха...