*) Въ бумагахъ покойнаго Г. З. Елисеева, предоставленныхъ имъ въ распоряженіе Н. К. Михайловскаго, сохранилась неоконченная статья о Гоголѣ, которую мы и предлагаемъ вниманію читателя. Мы думаемъ, что, не смотря на свою оборванность, она представляетъ извѣстный интересъ. Письма Гоголя, на которыхъ она главнымъ образомъ основана, нынѣ изданы въ гораздо болѣе полномъ видѣ въ четырехъ томахъ г. Марксомъ подъ редакціей г. Шенрока. "Русское Богатство" еще къ нимъ вернется. Ред.
22 октября 1833 года, когда Гоголю было 23 года, онъ въ письмѣ къ матери, предлагая ей совѣты о воспитаніи своей младшей сестры, проситъ болѣе всего "внушить ей правила религіи -- это фундаментъ всего. Говорите ей, что Богъ все видитъ, все знаетъ, что она ни дѣлаетъ. Говорите ей поболѣе о будущей жизни; опишите ей всѣми возможными и нравящимися для дѣтей красками тѣ радости и наслажденія, которыя ожидаютъ праведныхъ, и какія ужасныя муки ждутъ грѣшныхъ. Нужно сильно потрясти дѣтскія чувства и тогда они на долго сохраняютъ все прекрасное. Я испыталъ это на себѣ. Я очень хорошо помню какъ меня воспитывали. Дѣтство мое донынѣ часто представляется мнѣ. Вы употребили все усиліе воспитать меня какъ можно лучше.-- Я помню, я ничего сильно не чувствовалъ. Я на все глядѣлъ, какъ на вещи, созданныя для того, чтобы угождать мнѣ. Никого особенно не любилъ, исключая только васъ, и то только потому, что сама натура вдохнула это чувство. На все я глядѣлъ безстрастными глазами. Я ходилъ въ церковъ потому, что мнѣ приказывали, или носили меня. Я ничего не видѣлъ кромѣ ризъ, попа и дьячковъ. Я крестился потому, что видѣлъ, что всѣ крестятся. Но одинъ разъ -- я живо какъ теперь помню этотъ случай -- я просилъ васъ разсказать мнѣ о страшномъ судѣ, и вы мнѣ, ребенку, такъ хорошо, такъ понятно, такъ трогательно разсказали о тѣхъ благахъ, которыя ожидаютъ людей за добродѣтельную жизнь, и такъ разительно, такъ страшно описали вѣчныя муки грѣшниковъ, что это потрясло и разбудило во мнѣ всю чувствительность; это заронило и произвело впослѣдствіи во мнѣ самыя великія мысли.-- Я вижу яснѣе и лучше многое, чѣмъ другіе. Въ немногіе годы и много узналъ особенно по этой части. Я изслѣдовалъ человѣка отъ его колыбели до конца, и отъ этого ничуть не счастливѣе. У меня болитъ сердце, когда я вижу, какъ заблуждаются люди. Толкуютъ о добродѣтели, о Богѣ, а между тѣмъ не дѣлаютъ ничего. Хотѣлъ бы, кажется, помочь имъ, но рѣдкіе, рѣдкіе изъ нихъ имѣютъ свѣтлый природный умъ, чтобы увидѣть истину моихъ словъ".
Изъ этихъ словъ видно, что религіозное настроеніе въ Гоголѣ существовало съ самаго дѣтства. Но оно въ теченіе его литературной дѣятельности долго ни въ чемъ рѣзко не обнаруживалось ни въ его жизни, ни въ письмахъ, ни въ сочиненіяхъ. Аксаковъ (С. Т.) говоритъ, что первый толчекъ къ его сильному возбужденію данъ былъ смертью Пушкина. Смерть Пушкина произвела сильное впечатлѣніе на Гоголя. Вотъ что по поводу ея писалъ онъ къ Плетневу отъ 16-го марта 1833 годаизъ Рима:
"Что мѣсяцъ, что недѣля, то новыя утраты, но никакой вѣсти нельзя было получить хуже изъ Россіи. Все мое наслажденіе, все высшее наслажденіе исчезло вмѣстѣ съ нимъ. Ничего не предпринималъ я безъ его совѣта. Ни одна строка не писалась безъ того, чтобы я не воображалъ его передъ собою. Что скажетъ онъ, что замѣтитъ онъ, чему посмѣется, чему изречетъ неразрушимое и вѣчное одобреніе свое,-- вотъ что меня только занимало и одушевляло мои силы. Тайный трепетъ невкушаемаго на землѣ удовольствія обнималъ мою душу... Боже! нынѣшній трудъ мой, внушенный имъ, его созданіе... Я не въ силахъ продолжать его. Нѣсколько разъ принимался за перо -- и перо падало изъ рукъ моихъ.-- Невыразимая тоска!"
Авторъ "Записокъ о жизни Гоголя", откуда мы заимствуемъ это письмо, замѣчаетъ: "Гоголь лишился въ Пушкинѣ совѣтника, сильнаго помощника въ исполненіи литературныхъ предпріятій. Мы знаемъ изъ "Переписки съ друзьями", что первыя главы "Мертвыхъ душъ" читаны были уже Пушкину, а въ "Авторской исповѣди" говорится даже, что сюжетъ "Ревизора", "Мертвыхъ душъ" были даны Гоголю Пушкинымъ. Слѣдовательно, можно предполагать не безъ основанія, что Пушкинъ много содѣйствовалъ Гоголю въ созданіи если не типовъ, то плана его комедіи и поэмы. Вспомните теперь, какъ скоро были написаны одни за другими такія созданія, какъ "Тарасъ Бульба", "Ревизоръ" и первая часть "Мертвыхъ душъ", вмѣстѣ съ другими менѣе замѣчательными пьесами, и посмотрите, что дѣлаетъ Гоголь по смерти Пушкінна. Пишетъ и жжетъ. У него нѣтъ ободряющаго авторитета, нѣтъ равносильнаго генія, который указалъ бы ему прямой путь поэтической дѣятельности, словомъ, смерть Пушкина положила въ жизни Гоголя такую же рѣзкую грань, какъ и переѣздъ изъ Малороссіи въ столицу. При жизни Пушкина, Гоголъ былъ однимъ человѣкомъ, послѣ его смерти сдѣлался другимъ".
Со всѣмъ этимъ можно согласиться. Но чтобы со времени смерти Пушкина, Гоголь немедленно сдѣлался боленъ и духомъ и тѣломъ, какъ говоритъ Аксаковъ, и потомъ уже никогда не выздоравливалъ совершенно, и что смерть Пушкина была одною изъ причинъ всѣхъ болѣзненныхъ явленій его духа, вслѣдствіе которыхъ онъ задавалъ себѣ неразрѣшимые вопросы, на которые великій талантъ его, изнеможенный борьбою съ направленіемъ отшельника, не могъ дать удовлетворительныхъ отвѣтовъ, это ни изъ чего не вадно. Во все время пребыванія за границею -- съ мая 1836 года по 27 сентября 1839 года, и во время пребыванія своего съ этого времени въ Москвѣ, вплоть до новаго выѣзда за границу 18 мая 1840, Гоголь года не былъ ни особенно тяжко боленъ и въ своемъ поведеніи и обращеніи съ другими былъ такимъ же, какъ и всегда, письма его за это время были веселыя и шутливыя,-- однимъ словомъ, ни въ чемъ не видно было сильнаго пробужденія религіознаго направленія. Авторъ записокъ приводитъ одинъ только фактъ, гдѣ замѣтно высказалось религіозное чувство Гоголя,-- это приглашеніе Гоголемъ извѣстнаго миссіонера-архимандрита Макарія на уроки къ своимъ сестрамъ, которыхъ Гоголь взялъ изъ патріотическаго института, гдѣ онѣ учились, и помѣстилъ въ Москвѣ. Гоголь пишетъ своему другу и товарищу отъ 29 декабря 1839 года, между прочимъ, что онъ былъ въ Петербургѣ, взялъ оттуда сестеръ и хочетъ ихъ поселить въ Москвѣ, и продолжаетъ: "къ счастью моему, сюда пріѣхалъ архимандритъ Макарій, мужъ извѣстный своей святою жизнью, рѣдкими добродѣтелями и пламенною ревностію къ вѣрѣ. Я просилъ его, и онъ такъ добръ, что, не смотря на неимѣнье времени и кучу дѣлъ, пріѣзжаетъ къ намъ и поучаетъ сестеръ моихъ великимъ истинамъ христіанскимъ. Я самъ по нѣсколькимъ часамъ останавливаюсь и слушаю его, и никогда не слышалъ я, чтобы пастырь такъ глубоко, съ такимъ убѣжденіемъ, съ такою мудростью и простотою говорилъ". Но фактъ приглашенія Гоголемъ къ своимъ сестрамъ на уроки архимандрита Макарія, какъ и вниманіе къ этимъ урокамъ самого Гоголя, одни не могутъ служить доказательствомъ начавшагося уже въ это время сильнаго религіознаго возбужденія, когда во всемъ остальномъ онъ оставался, по свидѣтельству Аксакова, такимъ, какимъ былъ и прежде. Изъ Москвы въ концѣ октября онъ съ семействомъ Аксакова отправился въ Петербургъ, чтобы взять тамъ двухъ сестеръ своихъ изъ Патріотическаго института. Въ продолженіе дороги въ Петербургъ онъ былъ очень веселъ и заставлялъ хохотать своихъ спутниковъ. Въ концѣ декабря съ тѣмъ же семействомъ и двумя своими сестрами онъ возвратился въ Москву. Здѣсь,-- разсказываетъ Аксаковъ,-- Гоголь началъ читать у насъ "Мертвыя души" и въ разное время прочелъ шесть главъ. Читалъ также отрывки изъ комедіи "Тяжба" и начало итальянской повѣсти "Анунціата", которая была передѣлана въ статью "Римъ". Кромѣ того, въ эту же поѣздку въ бытность въ Петербургѣ, Гоголь говорилъ Аксакову, что кромѣ труда, завѣщаннаго ему Пушкинымъ, совершеніе котораго онъ считаетъ задачею своей жизни, т. е. "Мертвыхъ Душъ", у него составлена въ головѣ трагедія изъ исторіи Запорожья, въ которой все готово, даже до послѣдней нитки въ одеждѣ дѣйствующихъ лидъ,-- что это его давнищнее любимое дитя,-- что онъ считаетъ, что эта пьеса будетъ лучшимъ его произведеніемъ и что ему будетъ слишкомъ достаточно двухъ мѣсяцевъ, чтобы переписать ее на бумагу".
18-го мая 1840 г. Гогодь отправился изъ Москвы въ Римъ, съ обѣщаніемъ непремѣнно воротиться черезъ годъ. Осенью въ Римѣ Гоголь захворалъ и съ нимъ произошло, кромѣ того, что-то чудное, по его выраженію, что произвело въ немъ, въ его настроеніи, коренной переворотъ. Первое увѣдомленіе о перенесенной болѣзни Готоль послалъ П. А. Плетневу отъ 20 октября 1840 г., однако въ этомъ письмѣ ни слова не говорится о томъ, что случилось съ нимъ что-то чудное, и самое письмо не отличается ничѣмъ отъ прежнихъ писемъ. Гоголь разсказываетъ только о своей болѣзни, объясняя ее тѣмъ, что онъ, "обрадовавшись своимъ проснувшимся силамъ, почуя просыпающееся вдохновеніе, которое давно уже спало въ немъ, перешелъ черезъ край, и за напряженіе не во время, когда нужно было отдохновеніе, заплатилъ страшно. Не хочу вамъ говорить и разсказывать, продолжаетъ Гоголь, какъ была опасна болѣзнь моя. Гемороидъ мнѣ бросился на грудь, и нервическое раздраженіе, котораго я въ жизнь никогда не зналъ, произошло во мнѣ такое, что я не могъ ни лежать, ни сидѣть, ни стоять. Уже медики махнули было рукой",-- но Гоголь велѣлъ положить себя въ дорожную коляску, проѣздилъ три дня и нѣсколько поправился. "Но,-- продолжаетъ онъ,-- я самъ не знаю, вышелъ ли я еще совершенно изъ опасности. Малѣйшее какое-нибудь движеніе, незначущее усиліе, и со мною дѣлается не знаю что. Страшно, просто страшно! Я боюсъ. А какъ было хорошо началось дѣло! Я началъ такую вещь, какой, вѣрно, у меня до сихъ поръ не бывало,-- и теперь изъ подъ самыхъ облаковъ, да въ грязь!"
Письмо къ Аксакову отъ 28-го декабря 1840 года, также съ увѣдомленіемъ о болѣзни, но совершенно въ другомъ тонѣ, нисколько не похожемъ на прежнія письма Гоголя; въ немъ звучитъ торжественный тонъ высокаго религіознаго настроенія, а письмо имѣетъ цѣлью не столько сообщить свѣдѣнія о перенесенной болѣзни, сколько передать то чудесное, что совершилось и продолжаетъ совершаться въ Гоголѣ; письмо это находится по тону и содержанію въ связи съ слѣдующими двумя письмами къ тому же Аксакову -- письмомъ отъ 5-го марта 1841 года и другимъ письмомъ вслѣдъ за этимъ. Религіозная экзальтація Гоголя, выражающаяся въ письмѣ отъ 28-го декабря, идетъ все crescendo въ этихъ письмахъ. Передадимъ здѣсь ихъ подрядъ.
Первое письмо Гоголь начинаетъ извиненіемъ, что не отвѣчалъ долго Аксакову, потому что былъ боленъ и не хотѣлъ огорчать его извѣстіемъ о своей болѣзнй. "Теперь,-- продолжаетъ онъ,-- я пишу вамъ, потому что здоровъ, благодаря чудной силѣ Бога. Много чуднаго совершилось въ моихъ мысаяхъ и жизни! Вы въ вашемъ письмѣ сказали, что вѣрите въ то, что мы увидимся опять. Какъ угодно будетъ всевышней силѣ! Можетъ быть, это желаніе, желаніе сердецъ нашихъ, сильное обоюдно, исполнится. По крайней мѣрѣ, обстоятельства идутъ какъ будто къ тому". Далѣе Гоголь говоритъ, что, кажется, онъ не получитъ мѣста, о которомъ для него хлопотали. "Другое,-- продолжаетъ онъ,-- обстоятельство, которое можетъ дать надежду на возвратъ мой -- мои занятія. Я приготовляю теперь къ совершенной очисткѣ первый томъ "Мертвыхъ Душъ". Перемѣняю, перечищаю, много перерабатываю вовсе и вижу, что печатаніе ихъ не можетъ обойтись безъ моего присутствія. Между тѣмъ, дальнѣйшее продолженіе его выясняется въ головѣ моей чище, величественнѣе, теперь я вижу, что можетъ быть со временемъ кое-что колоссальное, если только позволятъ слабыя мои силы. По крайней мѣрѣ, не многіе знаютъ, на какія сильныя мысли и глубокія явленія можетъ навести незначущій сюжетъ, котораго первыя невинныя, скромныя главы вы уже знаете. Болѣзнь моя много отняла у меня времени, но теперь я, слава Богу, чувствую даже по временамъ свѣжесть, мнѣ очень нужную". Далѣе, сказавъ о пользѣ для него холоднаго лѣченія водою и о пользѣ дороги, онъ продолжаетъ: "въ моемъ пріѣздѣ къ вамъ (т. е. въ Москву), котораго значенія я даже не понималъ въ началѣ, заключается много, много для меня. Многое, что казалось мнѣ прежде непріятно и невыносимо, теперь мнѣ кажется опустившимся въ свою ничтожность и незначительность, и я дивлюсь, ровный и спокойный, какъ я могъ ихъ когда-либо принимать близко къ сердцу...
"Да, другъ мой, я глубоко счастливъ,-- говорилъ Гоголь въ письмѣ отъ 5-го марта,-- не смотря на мое болѣзненное состояніе, которое опять не много увеличилось. Я слышу и знаю дивныя минуты. Созданіе чудное творится и совершается въ душѣ моей и благодарными слезами не разъ теперь полны глаза мои. Здѣсь явно видна мнѣ святая воля Бога: подобное внушеніе не происходитъ отъ человѣка; никогда и не выдумать ему такого сюжета. О, если бы еще три года съ такими свѣжими минутами! Столько жизни прошу, сколько нужно для окончанія труда моего; больше ничего мнѣ не нужно. Теперь мнѣ нужны необходимо дорога и путешествіе, оно одно, какъ я уже говорилъ, возстановитъ меня -- теперь я вашъ: Москва моя родина. Въ началѣ осени я прижму васъ къ моей русской груди. Все было дивно и мудро расположено внѣшнею волею -- мой пріѣздъ въ Москву и мое нынѣшнее путешествіе въ Римъ, все было благо. Никому ничего не говорите ни о томъ, что я буду къ вамъ, ни о томъ, что я тружусь, словомъ: ничего. Но я чувствую какую-то робость возвращаться одному. Мнѣ тягостно и почти невозможно теперь заняться дорожными мелочами и хлопотами. Мнѣ нужно споеойствіе и самое счастливое, самое веселое, сколько можно, расположеніе души; теперь меня нужно беречь и лелѣять". Далѣе Гоголь проситъ, чтобы за нимъ пріѣхали Щепкинъ, Михаилъ Семеновичъ, и Аксаковъ, Константинъ Сергѣевичъ. "Меня,-- продолжаетъ Гоголь,-- теперь нужно лелѣять не для меня, нѣтъ. Они сдѣлаютъ не безполезное дѣло! Они привезутъ съ собою глиняную вазу. Конечно, эта ваза теперь вся въ трещинахъ, довольно стара и еле держится, но въ этой вазѣ теперь заключено сокровище. Стало быть, ее нужно беречь".