Вслѣдъ за этимъ, въ письмѣ къ Аксакову, Гоголь высказываетъ желаніе отложить печатаніе "Ревизора", съ приложеніями, которыя онъ только отослалъ къ нему, или, по крайней мѣрѣ, выпустить его въ свѣтъ до осени. "По крайней мѣрѣ,-- говоритъ Гоголь,-- такъ говоритъ благоразуміе и опытность. Теперь на одинъ мигъ оторваться мыслью отъ святого труда своего для меня уже бѣда.-- Трудъ мой великъ, подвигъ мой спасителенъ. Я умеръ теперь для всего мелочнаго".
Едва ли существовалъ когда-нибудь авторъ, который имѣлъ бы такое колоссально великое мнѣніе о предпринятой имъ работѣ, какое высказываетъ Гоголь. Онъ находится въ искренней и несокрушимой увѣренности, что разъ предположенная имъ работа осуществится, будетъ осчастливлена вся Россія. Гоголь и не смотритъ на свою работу, какъ на собственную: "подобное внушеніе не происходитъ отъ человѣка, никогда не выдумать ему такого сюжета". Эта работа -- вдохновеніе Божіе. Гоголь смотритъ на себя не болѣе, какъ на глиняную вазу, въ которую Богу угодно было ниспослать это вдохновеніе, и которую надобно всячески беречь до того времени, пока она успѣетъ передать свѣту заключающееся въ ней. Какъ дошелъ Гоголь до такого ясновѣдѣнія въ себѣ божественнаго вдохновенія, до сознанія въ себѣ нѣкоторымъ образомъ посланничества свыше? Какимъ-нибудь видѣніемъ, бывшимъ ему, или процессомъ собственныхъ своихъ мыслей? Судя по тому, что въ письмѣ къ Аксакову, отъ 28 декабря, вслѣдъ за извѣстіемъ, что только благодаря чудной силѣ Бога онъ воскрешенъ отъ болѣзни, отъ которой не думалъ встать, онъ помѣщаетъ извѣстіе о томъ, что "много чуднаго совершилось въ моихъ мысляхъ и жизни, да и жизни",-- можно, пожалуй, подумать, что было что-нибудь внѣшнее въ самой жизни, что дало толчокъ къ новому строю всей жизни. Но Аксаковъ объясняетъ это проще. "Должно повѣрить, что много чуднаго совершилось съ Гоголемъ,-- говоритъ онъ,-- потому что онъ съ этихъ поръ измѣнился въ нравственномъ существѣ своемъ. Это не значитъ, что онъ сдѣлался другимъ человѣкомъ, чѣмъ былъ прежде; внутренняя основа все же лежала въ немъ, даже въ самыхъ молодыхъ годахъ; но она скрывалась, такъ сказать, наружностью внѣшняго человѣка. Отсюда начинается постоянное стремленіе Гоголя къ улучшенію въ себѣ духовнаго человѣка, преобладаніе религіознаго направленія, достигшаго впослѣдствіи, по моему мнѣнію, такого высокаго настроенія, которое уже несовмѣстимо съ тѣлеснымъ организмомъ человѣка. Я не спрашивалъ Гоголя въ подробности, что съ нимъ случилось, частію изъ деликатности, частію не желая насиловать его природной скрытности, а частію потому, что боялся дотрогиваться до такихъ предметовъ и явленій, о которыхъ одно воспоминаніе могло его разстроить. Слова самого Гоголя въ этомъ письмѣ утверждаютъ меня въ томъ мнѣніи, что онъ началъ писать "Мертвыя Души", какъ любопытный и забавный анекдотъ,-- что только впослѣдствіи онъ узналъ, говоря его словами, "на какія сильныя мысли и глубокія явленія можетъ навести не значущій сюжетъ",-- что впослѣдствіи мало-помалу составилось это колоссальное созданіе, наполнившееся болѣзненными явленіями нашей общественной жизни, что впослѣдствіи онъ почувствовалъ необходимость исхода изъ этого страшнаго сборища человѣческихъ уродовъ, необходимость примиренія". Можно было бы согласиться съ Аксаковымъ, что Гоголь до новаго строя въ своемъ направленіи дошелъ процессомъ собственной своей мысли, хотя и не тѣмъ, который предполагаетъ Аксаковъ. Ни на своего "Ревизора", ни на "Мертвыя души" Гоголь никогда не могъ смотрѣть, какъ на любопытные и забавные анекдоты, уже потому, что мысли ихъ даны были ему Пушкинымъ; онъ давалъ имъ очень серьезное значеніе и, напротивъ, возмущался тѣми, которые не хотѣли видѣть сквозь смѣхъ его твореній невидимыхъ слезъ; затѣмъ, онъ никакъ не имѣлъ намѣренія въ "Мертвыхъ душахъ" представить сборище уродовъ, напротивъ, въ самой основѣ этого творенія предполагалась за уродами свѣтлая сторона, которая имѣлась въ виду съ самого начала и высказывается въ нѣсколькихъ мѣстахъ въ первомъ томѣ "Мертвыхъ душъ". Стало быть, примиреніе имѣлось въ виду въ самомъ планѣ "Мертвыхъ душъ". Но возможенъ былъ другой процессъ собственной мысли, который могъ породить въ Гоголѣ потребность новаго строя жизни. Тѣмъ болѣе, что есть основаніе предположить, что Гоголь былъ, повидимому, такого убѣжденія, что всѣ умственные дары, которые даны человѣку отъ природы, онъ разрабатываетъ самъ, посредствомъ труда, и можетъ этимъ только неутомимымъ трудомъ докопаться до всего, что въ немъ есть цѣннаго. Вотъ что пишетъ онъ старшей сестрѣ своей Аннѣ, въ письмѣ, писанномъ почти въ это же самое время, въ мартѣ или апрѣлѣ 1841 года:
"Твои чувства, временами тобою ощущаемыя, довольно вѣрны, милая сестра Анна, что тебѣ кажется, будто ты зд ѣ сь мимо ѣ здомъ, это такъ. Мы всѣ здѣсь мимоѣздомъ, и всѣ долго не пробудемъ. Но дѣло въ томъ, что мы здѣсь мимоѣздомъ не по своенравному случаю, не для какого-нибудь пустяка. У Бога нѣтъ пустяковъ. Мы присланы сюда съ тѣмъ, чтобы исполнить порученіе, на насъ возложенное Пославшимъ, безъ чего не можемъ получить ни награды, ни правъ на будущую жизнь. Только на слова твои, что теб ѣ не хочется даже выкладываться, замѣчу, что это даже не въ твоей волѣ. И хотѣлъ бы выложить все изъ дорожнаго своего экипажа, но какъ это сдѣлать, когда и самъ не знаешь, что въ тебѣ положено и гдѣ. Несчастія, скорби, потрясенья и удары всякаго рода, вотъ что иногда заставляетъ выступить изъ насъ то, что дремлетъ въ душевномъ хранилищѣ нашемъ. На нихъ, какъ на оселкѣ, мы пробуемся, испытываемся, обнаруживаемъ себѣ самихъ себя и, наконецъ, узнаемъ, что лежитъ въ насъ. Но блаженъ тотъ, кто, не дожидаясь скорбей и испытаній, исполняетъ просто заповѣдь, данную Богомъ по изгнанію изъ рая: въ трудѣ и потѣ снѣсть хлѣбъ свой. Его отъ многаго спасетъ эта заповѣдь. Его силы укрѣпляются, его способности развиваются. Дѣятельность покажетъ ему, что дѣйстительно лежитъ въ немъ: ибо токмо на дѣлѣ можетъ узнать человѣкъ свои дѣйствительныя силы. Безъ него и мысли о себѣ самомъ мечтательны и ошибочны. Воображеніе же такъ любитъ задѣвать насъ... Что тебѣ жаль самой себя, это также понятно, какъ и желаніе быть счастливой. Мы всѣ должны хотѣть этого. Счастье отъ насъ. Насъ Богъ зоветъ къ счастью ежеминутно, но мы сами счастье отталкиваемъ. Вотъ мой совѣтъ. Молись Ему о томъ, чтобы Онъ далъ тебѣ совѣтъ. Онъ милосердъ. Онъ сказалъ: "толцыте и отверзется вамъ".
Но спрашиваемъ: путь труда единственный ли путь для открытія всѣхъ хранящихся въ душѣ человѣка сокровищъ, и всякій-ли можетъ исключительно этимъ путемъ надѣяться обрѣсти все, что въ немъ положено. Повидимому, и при самомъ трудѣ Гоголь для молящихся находитъ не невозможнымъ содѣйствіе и высшей силы. А кромѣ того, неизвѣстно, какъ представлялъ себѣ Гоголь дѣйствія Божества въ нравственномъ порядкѣ міра; думалъ-ли онъ, что душа человѣческая, даже при помощи Божьей, можетъ только разрабатывать въ себѣ то, что въ ней было уже положено отъ рожденія, или нѣкоторыя, по крайней мѣрѣ, избранныя души удостоиваются внѣшнихъ, не въ нихъ положенныхъ, не изъ нихъ взятыхъ, а прямо отъ Бога исходящихъ божественныхъ откровеній. Мы думаемъ, что именно послѣдняго взгляда держался Гоголь и былъ твердо увѣренъ, что чудное твореніе, предносившееся теперь его уму, было прямое божественное откровеніе. Это онъ прямо говоритъ словами, что "подобныя внушенія не происходятъ отъ человѣка, что человѣкъ никогда не выдумаетъ такого сюжета." Это же самое даетъ онъ понять, называя себя вазой, имѣющей цѣну потому только, что въ нее положено не принадлежащее ей сокровище. Въ письмѣ къ Данилевскому, писанному въ то же почти время (7 августа 1841 г.), онъ изображаетъ себя въ видѣ посланника Божья, котораго слово властно для всѣхъ, котораго никто не можетъ не послушаться; упрекая своего друга за то, что онъ до сихъ поръ безцѣльно таскается по свѣту, ни къ чему себя не пристроилъ, онъ совѣтуетъ,-- нѣтъ, не совѣтуетъ, а требуетъ, чтобы онъ немедленно поселился въ своей деревнѣ Семеренькахъ:
"Оглянись вокругъ себя и протри глаза: все лучшее, что ни есть, все вокругъ тебя, какъ оно находится вездѣ вокругъ человѣка и какъ только одинъ мудрый узнаетъ это, и часто слишкомъ поздно. Неужели до сихъ поръ не видишь ты, во сколько разъ дѣйствія въ Семеренькахъ можетъ быть выше всякой должностной и ничтожно видной жизни со всѣми удобствами, блестящими комфортами и проч., и проч.-- даже жизни, невозмутимо праздно протекшей въ пресмыканіяхъ по великолѣпнымъ парижскимъ кафе! Неужели до сихъ поръ ни разу не пришло тебѣ въ умъ, что у тебя цѣлая область въ управленіи, что здѣсь, имѣя одну только крупицу, ничтожную крупицу, и сколько-нибудь занявшись, можно произвесть много для себя внѣшняго и еще болѣе для себя внутренняго? И неужели до сихъ поръ страшатъ тебя дѣтски повторяемыя мысли насчетъ мелюзги, ничтожности занятій, неспособности приспособить, примѣнить, завести что-нибудь хорошее и проч., и проч... все, что повторяется безпрестанно людьми, кидающимися съ жаромъ за хозяйство, за улучшеніями и перемѣнами и при томъ плохо видящими въ чемъ дѣло? Но слушай: теперь ты долженъ слушать моихъ словъ; вдвойнѣ властно надъ тобою мое слово, и горе кому бы то ни было не слушаться моего слова! Оставь на время все, все, что ни шевелитъ иногда въ праздныя минуты мысли, какъ бы ни заманчиво и ни пріятно оно шевелило ихъ. Покорись и займись годъ, одинъ только годъ своей деревней. Не заводи, не совершенствуй, даже не поддерживай, а войди во все -- слѣдуй за мужиками, за приказчикомъ, за работниками, за плутнями, за ходомъ дѣлъ, хотя бы только для того, чтобы увидѣть и узнать, что все въ неисправимомъ безпорядкѣ, одинъ годъ! и этотъ годъ будетъ вѣчно памятенъ въ твоей жизни. Клянусь, съ него начнется заря твоего счастья. Итакъ, безропотно и безпрекословно исполни сію мою просьбу. Не для себя одного,-- ты сдѣлаешь для меня великую, великую пользу. Не спрашивай, въ чемъ именно заключается эта просьба и польза; тебѣ не узнать ея, но когда придетъ время, возблагодаришь ты Провидѣніе, давшее тебѣ возможность оказать мнѣ услугу. Ибо первое благо въ жизни есть возможность оказать услугу. И это первая услуга, которую я требую отъ тебя не ради чего-либо: ты самъ знаешь, что я ничего не сдѣлалъ для тебя, но ради любви моей къ тебѣ, которая много-много можетъ сдѣлать. О, вѣрь словамъ моимъ! Властью высшею облечено отнынѣ мое слово. Все можетъ разочаровать, обмануть, измѣнить тебѣ, но не измѣнитъ мое слово.-- Прощай! шлю тебѣ братскій поцѣлуй и молю Бога, да снидетъ вмѣстѣ съ нимъ на тебя хоть часть той свѣжести, которой объемлется нынѣ душа моя, восторжествовавшая надъ болѣзнями моего хвораго тѣла.-- Ничего не пишу тебѣ о римскихъ происшествіяхъ, о которыхъ ты спрашиваешь. Я уже ничего не вижу передъ собою, и во взорѣ моемъ нѣтъ животворящей внимательности новичка. Все, что мнѣ нужно было, я забралъ и заключилъ въ себѣ, въ глубину души моей. Тамъ Римъ, какъ святыня, какъ свидѣтель чудныхъ явленій, совершившихся надо мною, пребываетъ вѣченъ, и какъ путешественникъ, который уложилъ уже всѣ свои вещи въ чемоданъ и усталый, но спокойный, ожидаетъ только у подъѣзда кареты, понесущей его въ далекій, вѣрный, желанный путь, такъ я, претерпѣвъ урочное время своихъ испытаній, изготовленъ внутреннею и внѣшнею отъ міра жизнью, покойно, неторопливо на пути, начертанному свыше, готовъ идти, укрѣпленный и мыслью, и духомъ".
Въ этомъ письмѣ Гоголь говоритъ со своимъ другомъ, какъ посланный свыше пророкъ. Онъ не только убѣжденъ въ непреложной ист нѣ того, что говоритъ, но смотритъ на все имъ сказанное, какъ на заповѣданное свыше, и подобно древнимъ угрожаетъ неминуемымъ бѣдствіемъ за неисполненіе его глаголовъ. Такъ не могъ бы говорить человѣкъ, не удостовѣрившійся какимъ-нибудь несомнѣннымъ, по крайней мѣрѣ, для него лично, знаменіемъ въ непреложной истинѣ его словъ.
Болѣзненное разстройство Гоголя сопровождалось очень нерѣдко такими нервными состояніями, въ которыхъ самое незначущее случайное обстоятельство могло быть принято имъ за выраженіе высшей воли. Въ письмѣ къ одной изъ своихъ ученицъ изъ Москвы, въ бытность свою здѣсь въ 1844 году въ мартѣ, Гоголь пишетъ о своей болѣзни: "я былъ боленъ, очень боленъ, и еще боленъ донынѣ внутренно. Болѣзнь моя выражается такими страшными припадками, какихъ со мною еще никогда небыло; но страшнѣе всего мнѣ показалось то состояніе, которое напомннло мнѣ ужасную болѣзнь мою въ Вѣнѣ, а особливо когда я почувствовалъ то подступившее къ сердцу волненіе, которое всякій образъ, пролетѣвшій въ мысляхъ, обращало въ исполина, всякое незначительно-пріятное чувство превращало въ такую страшную радость, какую не въ силахъ вынести природа человѣка, а всякое сумрачное чувство претворяло въ печаль, тяжкую, мучительную печаль, и потомъ слѣдовалъ обморокъ, наконецъ, совершенно сомнамбулическое состояніе". Въ такихъ состояніяхъ возможны были видѣнія, которыя могли быть приняты и перетолкованы Гоголемъ за знаменія свыше. Но и не допуская никакихъ галлюцинацій чисто болѣзненнаго состоянія, можно, при той сильной религіозности, какую имѣлъ Гоголь съ дѣтства, предположить, что онъ въ своемъ высшемъ посланичествѣ убѣдился иллюзіей своей вѣры въ непосредственное познаніе воли Божьей, которое, чрезъ молитву, онъ признавалъ возможнымъ для всѣхъ людей, въ особенности для поэтовъ. Вотъ какъ онъ объясняетъ это въ письмѣ къ Языкову отъ 4-го марта 1843 года:
"Отъ тебя не такъ далеко время писанья и работы. Остается испросить вдохновенья. Какъ это сдѣлать? Нужно послать изъ души нашей къ Нему стремленіе. Чего не поищешь, того не найдешь,-- говоритъ пословица. Стремленіе есть молитва. Молитва не есть словесное дѣло; она должна быть отъ всѣхъ силъ души и всѣми силами души; безъ того она не возьметъ. Молитва есть восторгъ. Если она дошла до степени восторга, то она уже проситъ о томъ, чего Богъ хочетъ, а не о томъ, чего мы хотимъ. Какъ узнать хотѣніе Божье? Для этого нужно взглянуть разумными очами на себя и изслѣдовать себя: какія способности, данныя намъ отъ рожденія, выше и благороднѣе другихъ, тѣми способностями мы должны работать преимущественно и въ сей работѣ заключено хотѣніе Бога; иначе онѣ не были-бы намъ даны. Итакъ, прося о пробужденіи ихъ, мы будемъ просить о томъ, что согласно съ Его волею. Стало быть, молитва наша прямо будетъ услышана. Но нужно, чтобы молитва эта была отъ всѣхъ силъ души нашей. Если такое напряженіе, хотя по двѣ минуты въ день, соблюсти въ продолженіе одной или двухъ недѣль, то увидишь слѣдствіе непремѣнно. Къ концу этого времени въ молитвѣ окажутся прибавленія. Вотъ какія произойдутъ чудеса. Въ первый день нѣтъ еще ни одной мысли въ головѣ твоей: ты просишь просто вдохновенія. На другой или на третій день, ты будешь говорить просто: дай произвести мнѣ въ такомъ то духѣ. Потомъ на четвертый или на пятый съ такою-то силою. Потомъ окажутся въ душѣ вопросы: какое впечатлѣніе могутъ произвести задумываемыя творенія, и къ чему могутъ послужить? И за вопросомъ въ ту же минуту послѣдуютъ отвѣты, которые будутъ прямо отъ Бога. Красота этихъ отвѣтовъ будетъ такова, что весь составъ уже самъ собою превратится въ восторгъ, и къ концу какой-нибудь другой недѣли увидишь, что уже все составилось, что нужно: предметъ и значеніе его, сила и глубокій внутренній смыслъ, словомъ все, стоитъ только взять въ руки перо и писать. Но повторяю вновь: молитва должна быть отъ всѣхъ силъ души. Естествоиспытатели скажутъ, что это не мудрено, что постоянное напряженіе можетъ возбудить силы человѣка, но пусть будетъ по ихнему, пусть это произошло именно отъ того, что одна нерва толкнула другую, какъ оно, впрочемъ, и справедливо, но когда дойдешь, наконецъ, до результата, то увидишь ясно, какъ и въ силу чего это возникло. А извѣстно, что теоріи тѣ только не ложны, которыя возникли изъ опыта. Для меня удивительнѣе всего то, что тѣ именно люди, которые признаютъ Бога только въ порядкѣ и гармоніи вселенной и отвергаютъ всякія внезапныя чудеса, хотятъ непремѣнно, чтобы тутъ совершилось чудо, чтобы Богъ вошелъ вдругъ въ нашу душу, какъ въ комнату, отворивши тѣлесною рукою дверь и произнесши слово во все услышанье всѣмъ."
Изъ этого подробнаго наставленія о томъ, какъ всякій человѣкъ, посредствомъ усердной молитвы, можетъ достигнуть божественнаго откровенія или внушенія, мы имѣемъ основаніе предполагать, что наставленіе это добыто Гоголемъ изъ собственнаго опыта, что не какимъ-нибудь откровеніемъ, а именно этимъ совершалось то чудное въ мысляхъ и въ жизни, о которомъ онъ писалъ Аксакову (отъ 28 декабря 1840 года). Недаромъ, передавая Языкову примѣту святыхъ молчальниковъ, что приходъ Бога въ душу узнается по почувствованному вдругъ умиленію и сладкимъ слезамъ, безпричиннымъ слезамъ, но которыхъ изъяснить не могутъ слова, Гоголь прибавляетъ, что хотя это возможно лишь для людей совершенно праведныхъ, но есть, однако же, такіе избранники, которыхъ Богъ возлюбилъ отъ дѣтства для благихъ, великихъ своихъ намѣреній и посѣщаетъ невидимо, доказательствомъ чего служитъ внезапно находящій на нихъ восторгъ и ихнія слезы. Свидѣтельство это такого рода, что во всякую минуту жизни надъ нимъ задумаешься. Это самое именно происходило съ Гоголемъ, когда онъ писалъ свои письма отъ 28-го декабря 1840 года и отъ 5-го марта 1841 г. Такъ припомнимъ послѣднее письмо: "Я глубоко счастливъ не смотря на болѣзнь... я силенъ и знаю дивныя минуты... Сознаніе чудное творится и совершается въ душѣ моей и благодарственными слезами не разъ теперь полны глаза мои... здѣсь явно видна святая воля; подобное внушеніе не происходитъ отъ человѣка; никогда не выдумать ему такого сюжета".
Итакъ, Гоголь смотрѣлъ на себя какъ на Божьяго избранника, котораго Богъ возлюбилъ съ дѣтства, чтобы совершить чрезъ него внесеніе истиннаго свѣта въ Россію, черезъ это чудное созданіе, которое творилось и совершалось въ его душѣ. Созданіе это было "Мертвыя души". Такъ какъ оно могло осуществиться въ этомъ внушенномъ свыше идеалѣ, въ какомъ предносилось уму Гоголя, только по мѣрѣ нравственнаго очищенія своей души и приближенія ея къ идеалу христіанской чистоты, то Гоголя непрестанно должны были колебать сомнѣнія прежде всего и болѣе всего на счетъ его нравственной чистоты: такъ ли хорошо очистилъ онъ свою душу, чтобы былъ достоинъ продолжать свою работу; настолько ли онъ ясно понимаетъ божественное внушеніе и настолько ли умѣло прилагаетъ его къ русскому обществу, какъ это предносится въ находящемся въ душѣ его идеалѣ?