Въ своей " Авторской исповѣди" Гоголь говоритъ о себѣ, что съ того времени, какъ онъ сталъ задумыватьей о своемъ будущемъ, а это началось очень рано, въ то время, когда его сверстники думали только объ играхъ,-- мысль о писательствѣ никогда не приходила, хотя онъ всегда мечталъ, что онъ пріобрѣтетъ извѣстность. Первые опыты сочинительства, которые онъ дѣлалъ въ послѣдніе годы пребыванія своего въ школѣ, были всѣ въ лирическомъ, серьезномъ родѣ. Ни онъ самъ, ни другіе, не подозрѣвали задатковъ сатирическаго и комическаго таланта, хотя съ раннихъ лѣтъ примѣчали въ его сужденіяхъ о людяхъ умѣнье подмѣтить и представить такія черты, которыя ускользали отъ вниманія другихъ. Это было не простое передразвиваніе, а способность угадать, что будетъ говорить и дѣлать человѣкъ въ тѣхъ и другихъ случаяхъ, съ удержаніемъ его характерныхъ особенностей, какъ въ мысляхъ, такъ и въ рѣчахъ; эту способность угадывать образъ и складъ мыслей и рѣчей въ тѣхъ или другихъ положеніяхъ Гоголь до писательства упражнялъ лично для собственнаго развлеченія. "На меня находили,-- говоритъ онъ,-- припадки тоски, мнѣ самому необъяснимой, которая происходила можетъ быть отъ моего болѣзненнаго состоянія. Чтобы развлечь себя самого, я придумывалъ все смѣшное, что только могъ выдумать. Выдумывалъ цѣликомъ смѣшные лица и характеры, поставляя ихъ мысленно въ самое смѣшное положеніе, вовсе незаботясь о томъ, зачѣмъ это, для чего и кому выйдетъ отъ этого какая польза"... Вотъ почему въ первыхъ своихъ произведеніяхъ явился писателемъ веселымъ, который заставлялъ всѣхъ смѣяться также безотчетно и беззаботно, какъ смѣялся самъ. "Можетъ быть, съ лѣтами,-- говоритъ онъ,-- прошла бы его тоска и ему не оказалось бы надобности разилекать себя, тогда началось бы и его писательство". Но Пушкинъ заставилъ его взглянуть на эту способность серьезно. "Онъ уже давно склонялъ меня,-- говоритъ Гоголь,-- приняться за большое сочиненіе, но одинъ разъ, когда я прочелъ ему одно небольшое изображеніе небольшой сцены, но которое, однако-жъ, поразило его больше всего прежде мною читаннаго, онъ мнѣ сказалъ: "какъ съ этой способностью угадывать человѣка и нѣсколькими чертами выставлять его вдругъ всего, какъ живого, съ этой способностью не приняться за большое сочиненіе! Это просто грѣхъ"! Вслѣдъ за этимъ онъ началъ представлять мнѣ мое слабое сложеніе, мои недуги, которые могутъ прекратить жизнь мою рано, привелъ мнѣ въ примѣръ Сервантеса, который хотя и написалъ нѣсколько очень замѣчательныхъ и хорошихъ повѣстей, но если бы не принялся за "Донкихота", никогда бы не занялъ того мѣста, которое занимаетъ теперь между писателями, и въ заключеніе всего отдалъ мнѣ собственный сюжетъ, изъ котораго онъ самъ хотѣлъ сдѣлать что-то въ родѣ поэмы и котораго онъ бы, по его словамъ, не отдалъ никому другому (мысль "Ревизора" принадлежитъ также ему). На этотъ разъ я и самъ уже задумался серьезно,-- тѣмъ болѣе, что стали приближаться такіе годы, когда самъ собою приходитъ запросъ всякому поступку: зачѣмъ и для чего дѣлаешь? Я увидѣлъ, что въ сочиненіяхъ своихъ смѣюсь даромъ, напрасно, самъ не зная зачѣмъ. Если смѣяться, такъ ужъ лучше смѣяться сильно и надъ тѣмъ, что, дѣйствительно, достойно осмѣянья всеобщаго. Въ "Ревизорѣ" я рѣшился собрать въ кучу все дурное въ Россіи, какое я тогда зналъ, всѣ несправедливости, какія дѣлаются въ тѣхъ мѣстахъ и въ тѣхъ случаяхъ, гдѣ больше всего требуется отъ человѣка справедливости, и за одинъ разъ посмѣяться надъ всѣмъ. Но это, какъ извѣстно, произвело потрясающее дѣйствіе. Сквозь смѣхъ, который никогда еще не появлялся во мнѣ въ такой силѣ, читатель услышалъ грусть. Я почувствовалъ, что уже смѣхъ мой не тотъ, какой былъ прежде, что не могу уже быть въ сочиненіяхъ моихъ тѣмъ, чѣмъ былъ дотолѣ, и что самая потребность развлекать себя невинными, беззаботными сценами окончилась вмѣстѣ съ молодыми моими лѣтами; послѣ "Ревизора" я почувствовалъ болѣе, нежели когда-либо прежде, потребность сочиненія полнаго, гдѣ было бы уже не одно то, надъ чѣмъ слѣдуетъ смѣяться. Пушкинъ находилъ, что сюжетъ "Мертвыхъ душъ" хорошъ для меня тѣмъ, что даетъ полную свободу изъѣздить съ героемъ всю Россію и вывести множество самыхъ разнообразныхъ характеровъ". Гоголь принялся за работу, не составивъ предварительнаго плана, въ надеждѣ, что смѣшной проектъ, которымъ занятъ Чичиковъ, самъ собою наведетъ на множество разнородныхъ лицъ и характеровъ и представитъ множество смѣшныхъ явленій, которыя надобно будетъ только перемѣшивать съ трогательными сценами. Но на первыхъ же порахъ Гоголъ долженъ былъ бросить такую безцѣльную работу. На каждомъ шагу являлся вопросъ: къ чему это? Отчего, для чего говорить о такихъ-то явленіяхъ? Изображать такой-то характеръ? Вмѣсто любви къ работѣ, Гоголь почувствовалъ къ ней что-то въ родѣ отвращенія: "все у меня,-- говоритъ онъ,-- выходитъ натянуто, насильственно и даже то, надъ чѣмъ я смѣялся, становилось печально". Оказалось, безъ предварительнаго плана писать невозможно. Надобно было создать сначала планъ для "Мертвыхъ душъ". Обдумывая внимательно этотъ предметъ, Гоголь поставилъ, наконецъ, себѣ задачею изобразить въ "Мертвыхъ душахъ" нравственную природу русскаго, выставить преимущественно тѣ высшія свойства русской природы, которыя еще не всѣми цѣнятся справедливо, и преимущественно тѣ низшія, которыя еще недостаточно всѣми осмѣяны и поражены... "Словомъ, хотѣлось, чтобы по прочтеніи моего сочиненія предсталъ какъ бы невольно, весь русскій человѣкъ, со всѣмъ разнообразіемъ богатствъ и даровъ, доставшихся на его долю, преимущественно передъ другими народами, и со всѣмъ множествомъ тѣхъ недостатковзь, которые находятся въ немъ, также преимущественно передъ всѣми другими народами.
"Я думалъ, что лирическая сила, которой у меня былъ запасъ, поможетъ мнѣ изобразить такъ эти достоинства, что къ нимъ возгорится любовью русскій человѣкъ, а сила смѣха, котораго также у меня былъ большой запасъ, поможетъ мнѣ такъ ярко изобразить недостатки, что ихъ возненавидитъ читатель, если ихъ нашелъ даже въ себѣ самомъ. Но я почувствовалъ въ то же время, что все это возможно будетъ мнѣ сдѣлать въ томъ только случаѣ, когда узнаю очень хорошо самъ, что, дѣйствительно, въ нашей природѣ есть достоинство и что въ ней, дѣйствительно, есть недостатки".
Это заставило Гоголя заняться сначала изслѣдованіемъ человѣка и души человѣческой вообще. "Я оставилъ,-- говоритъ онъ,-- на время все современное; я обратилъ вниманіе на узнаніе тѣхъ вѣчныхъ законовъ, которыми движется человѣкъ и человѣчество вообще. Книги законодателей, душевѣдцевъ, наблюдателей за природой человѣка, отъ исповѣди свѣтскаго человѣка до исповѣди анахорета и пустыяника, меня занимали, и на этой дорогѣ не чувствительно, почти самъ не знаю какъ, я пришелъ ко Христу, увидѣвши, что въ немъ ключъ къ душѣ человѣка, и что еще никто изъ душезнателей не восходилъ на ту высоту познанья душевнаго, на которой стоялъ онъ... Я не успокоился до тѣхъ поръ, покуда не разрѣшились мнѣ нѣкоторые собственные мои вопросы относительно меня самого, и только когда нашелъ удовлетвореніе въ нѣкоторыхъ главныхъ вопросахъ, могъ приступить вновь къ моему сочиненію, первая часть котораго еще понынѣ составляетъ загадку, потому что заключаетъ въ себѣ нѣкоторую часть переходнаго состоянія моей собственной души, тогда какъ еще не вполнѣ отдѣлилось во мнѣ то, чему слѣдовало отдѣлиться".
Послѣ того, какъ было покончено изслѣдованіе человѣка и души человѣческой вообще, Гоголь приступилъ къ изученію Россіи.
Первую часть "Мертвыхъ душъ", которая имѣла цѣль изобразить преимущественно низкія стороны русской природы, Гоголю писать было легко потому, что самый существенный матеріалъ, необходимый для разработки характеровъ разнообразныхъ персонажей, выведенныхъ въ этой части, доставлялъ онъ самъ, его собственная личность. Отвѣчая одному изъ своихъ друзей на вопросъ: отчего герои "Мертвыхъ душъ", будучи далеки отъ того, чтобы быть портретами дѣйствительныхъ людей, будучи сами по себѣ свойства совсѣмъ непривлекательнаго, неизвѣстно почему близки душѣ, точно какъ бы въ сочиненіи ихъ участвовало какое-нибудь обстоятельство душевное? -- Гоголь говоритъ: "герои мои близки душѣ, потому что они изъ души: всѣ мои послѣднія сочиненія -- исторія моей собственной души. А чтобы получше все это объяснить, опредѣли себѣ себя самого, какъ писателя. Обо мнѣ много толковали, разбирая кое-какія мои стороны, но главнаго существа моего не опредѣлили. Его слышалъ одинъ только Пушкинъ. Онъ мнѣ говорилъ всегда, что еще ни у одного писателя не было этого дара выставлять такъ ярко пошлость жизни, умѣть очертить въ такой силѣ пошлость пошлаго человѣка, чтобы вся эта мелочь, которая ускользаетъ отъ глазъ, мелькнула бы крупно въ глаза всѣмъ. Вотъ главное мое свойство; одному мнѣ принадлежащее и котораго точно нѣтъ у другихъ писателей.
"Это свойство съ большой силою выступило въ "Мертвыхъ душахъ" и герои въ нихъ вовсе не злодѣи; прибавь я только одну добрую черту любому изъ нихъ, читатель помирился бы съ ними всѣми. Но пошлость всего вмѣстѣ испугала читателей. Испугало ихъ то, что одинъ за другимъ слѣдуютъ у меня герои одинъ пошлѣе другого, что нѣтъ ни одного утѣшительнаго явленія, что негдѣ даже и пріотдохнуть или перевести духъ бѣдному читателю, и что по прочтеніи всей моей книги, кажется, какъ бы только вышелъ изъ какого-то душнаго погреба на свѣтъ Божій. Мнѣ бы скорѣе простили, если бы я вывелъ картинныхъ изверговъ; но пошлости не простили мнѣ. Русскаго человѣка испутала его ничтожность болѣе, чѣмъ всѣ его пороки и недостатки... Итакъ, вотъ въ чемъ мое главное достоинство; но достоинство это не развилось бы въ такой силѣ, если бы съ нимъ не соединялось мое собственное душевное обстоятельство и моя собственная душевная исторія. Никто изъ читателей моихъ не зналъ того, что, смѣясь надъ моими героями, онъ смѣялся надо мною.
"Во мнѣ не было какого-нибудь одного слишкомъ сильнаго порока, который бы выдавался виднѣе всѣхъ моихъ прочихѣ пороковъ, все равно, какъ не было также никакой картинной добродѣтели, которая могла бы придать мнѣ какую-нибудь картинную наружность: но за то, вмѣсто того, во мнѣ заключалось собраніе всѣхъ возможныхъ гадостей, каждой понемногу, и при томъ въ такомъ множествѣ, въ какомъ я еще не встрѣчалъ доселѣ ни въ одномъ человѣкѣ. Богъ далъ мнѣ многостороннюю природу. Онъ поселилъ мнѣ также въ душу, уже отъ рожденія моего, и нѣсколько хорошихъ свойствъ; но лучшее изъ нихъ, за которое не знаю какъ возблагодарить Его, было желаніе быть лучшимъ. Я никогда не любилъ моихъ дурныхъ качествъ".
Далѣе Гоголь говоритъ, что откройся ему всѣ дурныя качества, которыя онъ имѣлъ, вдругъ разомъ, онъ бы повѣсился, но они стали открываться передъ нимъ постепенно, мало-по-малу, и по мѣрѣ того, какъ они начали открываться, у него чуднымъ внушеніенъ свыше усиливалось желаніе избавиться отъ нихъ. Наконецъ, ему пришла счастливая мысль передавать ихъ своимъ героямъ. "Съ этихъ поръ,-- говоритъ Гоголь,-- я сталъ надѣлять своихъ героевъ, вверхъ ихъ собственныхъ гадостей, моею собственною дрянью. Вотъ какъ это дѣлалось: взявши дурное свойство мое, я преслѣдовалъ его въ другомъ званіи и на другомъ поприщѣ, старался себѣ изобразить его въ видѣ смертельнаго врага, нанесшаго мнѣ самое чувствительное оскорбленіе, преслѣдовалъ его злобою, насмѣшкою и всѣмъ, чѣмъ ни попало. Если бы кто видѣлъ тѣ чудовища, которыя выходили изъ-подъ пера моего вначалѣ, для меня самого, онъ бы точно содрогнулся. Довольно сказать тебѣ только, что когда я началъ читать Пушкину первыя главы изъ "Мертвыхъ душъ" въ томъ видѣ, какъ онѣ были прежде, то Пушкинъ, который всегда смѣялся при моемъ чтеніи (онъ же былъ охотникъ до смѣха), началъ понемногу становиться все сумрачнѣе, сумрачнѣе и, наконецъ, сдѣлался совершенно мраченъ. Когда же чтеніе кончилось, онъ произнесъ. голосомъ тоски: "Боже! какъ грустна (но, вѣрнѣе, гнусна) наша Россія!". Меня это изумило. Пушкинъ, который такъ зналъ Россію, не замѣтилъ, что все это каррикатура и моя собственная выдумка. Тутъ-то я увидѣлъ, что значитъ дѣло взятое изъ души и душевная правда, и въ какомъ ужасающемъ для человѣка видѣ можетъ ему быть представлена тьма и пугающее отсутствіе св ѣ та. Съ этихъ поръ я сталъ уже думать только о томъ, какъ бы смягчить то тяжолое впечатлѣніе, которое могли произвести "Мертвыя души". Я увидѣлъ, что многія изъ гадостей не стоятъ злобы: лучше показать всю ничтожность ихъ, которая должна быть навѣки ихъ удѣломъ. При томъ мнѣ хотѣлось попробовать, что скажетъ вообще русскій человѣкъ, если его поподчуешь его же собственною пошлостью. Вслѣдствіе давно уже принятаго плана "Мертвыхъ душъ" для первой части поэмы требовались именно люди ничтожные. Эти ничтожные люди ничуть, однако жъ, не портреты съ ничтожныхъ людей; напротивъ, въ нихъ собраны черты съ тѣхъ, которые считаютъ себя лучше другихъ, разумѣется, только въ разжалованномъ видѣ изъ генераловъ въ солдаты. Тутъ, кромѣ моихъ собственныхъ, есть даже черты моихъ пріятелей, есть и твои. Я тебѣ это покажу послѣ, когда будетъ тебѣ нужно; до времени это моя тайна".
Въ заключеніе письма Гоголь говоритъ своему другу, что теперь будетъ понятно, почему онъ, Гоголь, не выставлялъ читателю явленій утѣшительныхъ и не выбралъ въ своихъ героевъ добродѣтельныхъ людей. "Ихъ въ головѣ не выдумаешь, пока не станешь самъ хоть сколько-нибудь на нихъ походить; пока не добудешь постоянствомъ и не завоюешь силою въ душу нѣсколько добрыхъ качествъ, мертвечина будетъ все, что ни напишетъ перо твое, и какъ земля отъ неба будетъ далеко отъ правды. Выдумывать кошмаровъ я также не выдумывалъ; кошмары эти давили мою собственную душу: что было въ душѣ, то изъ нея и вышло".
Письмо это помѣчено 1843-мъ годомъ, мѣсяца не означено. Слѣдовательно, писано спустя два года или около того послѣ письма къ Аксакову отъ 28 декабря 1840 года, въ которомъ онъ разсказываетѣ о томъ чудномъ внушеніи, которое онъ получилъ свыше. Заключеніе письма ясно говоритъ, что Гоголь въ это время не считалъ себя настолько нравственно очищеннымъ, чтобы могъ исполнять работу, которой требуетъ второй томъ "Мертвыхъ душъ". Онъ только начинаетъ или продолжаетъ работу надъ своею душою, согласно тому божественному внушенію, которое получилъ. Какія средства и пути предписывались ему этимъ внушеніемъ для своего нравственнаго очищенія, и вообще для пріобрѣтенія свѣдѣній, которыя нужны ему для самой работы надъ вторымъ томомъ, мы можемъ сдѣлать объ этомъ нѣкоторыя соображенія по его перепискѣ за это время, что и постараемся исполнить впослѣдствіи, а теперъ будемъ продолжать повѣствованіе, такъ сказать, о внѣшнемъ ходѣ работы.