Въ письмѣ отъ 6-го октября 1843 г. Гоголь пишетъ о ходѣ своей работы слѣдующее: "Чѣмъ болѣе торопишь себя, тѣмъ менѣе подвигается дѣло. Да и трудно это сдѣлать, когда уже внутри тебя заключился твой неумолимый судья, строго требующій отчета во всемъ и поворачивающій всякій разъ назадъ при необдуманномъ стремленіи впередъ. Теперь мнѣ всякую минуту становится понятнѣй, отчего можетъ умереть съ голоду художникъ, тогда какъ кажется, что онъ можетъ большія набрать деньги. Я увѣренъ, что не одинъ даже изъ близкихъ мнѣ людей говоритъ: "ну, что бы могъ сдѣлать этотъ человѣкъ, если бы захотѣлъ! ну, издавай онъ всякій годъ по такому тому, какъ "Мертвыя души" -- онъ могъ бы себѣ доставить двадцать тысячъ годового дохода". А того никто не разсмотритъ, что этотъ томъ со всѣми его недостатками и грѣхами непростительными, стоитъ почти пятилѣтней работы; стало быть, можетъ назваться вполнѣ выработаннымъ потомъ и кровью. Я знаю, что послѣ буду творить полнѣй и даже быстрѣе; но до этого еще не скоро мнѣ достигнуть. Сочиненія мои такъ связаны тѣсно съ духовнымъ образованіемъ меня самого, и такое мнѣ нужно до того времени вынести внутреннее сильное воспитаніе душевное, глубокое воспитаніе, что нельзя и надѣяться на скорое появленіе моихъ сочиненій. Признайтесь: не показался-ли я вамъ страннымъ въ наше послѣднее свиданіе, не откровеннымъ и не общительнымъ, словомъ: страннымъ? Не могъ я вамъ показаться иначе, какъ такимъ. Захлопотанный собою, занятый мыслію объ одномъ себѣ, о моемъ внутреннемъ хозяйствѣ, объ управленіи моими непокорными слугами, находящимися во мнѣ, надъ которыми слѣдовало вознестись -- иначе какъ разъ очутишься въ ихъ власти -- занятый всѣмъ этимъ, я не могъ быть откровеннымъ и свѣтлымъ; это принадлежность безмятежной души. А моей душѣ еще далеко до этого. Не потому я молчу теперь, что не хотѣлъ бы говорить, но потому молчу, что не умѣю говорить и не нашелъ бы словъ даже, какъ разсказать то, что захотѣлъ бы разсказать. Но я заговорился, кажется... Впрочемъ, это слово изъ моей душевной исповѣди. А душевная исповѣдь должна быть доступна всегда сердцу близкаго намъ друга".
Чѣмъ далѣе идетъ время, тѣмъ съ большимъ усердіемъ работаетъ Гоголь надъ своимъ христіанскимъ воспитаніемъ. Въ 1845 году одной близкой къ нему дамѣ онъ пишетъ:
"О себѣ самомъ относительно моего душевнаго внутренняго состоянія не говорилъ я ни съ кѣмъ. Никто изъ нихъ (литературныхъ друзей) меня не зналъ. По моимъ литературнымъ разговорамъ всякій былъ увѣренъ, что меня занимаетъ только литература и что все прочее ровно не существуетъ для меня на свѣтѣ. Съ тѣхъ поръ, какъ я оставилъ Россію, произошла во мнѣ великая перемѣна. Душа заняла меня всего, и я увидѣлъ ясно, что безъ устремленія души моей къ ея лучшему совершенству, не въ силахъ я былъ двинуться ни одной моей способностью, ни одной стороной моего ума во благо и въ пользу моимъ собратьямъ; а безъ этого воспитанія душевнаго, всякій трудъ мой будетъ временно блестящій, но суетенъ въ существѣ своемъ. Какъ Богъ довелъ меня до этого, какъ воспитывалась незримо для всѣхъ душа моя, это извѣстно вполнѣ Богу, объ этомъ не разскажешь; для этого потребовались бы томы, а эти томы все бы не сказали всего. Скажу только, что милосердіе Божіе помогло мнѣ въ стремленіи моемъ и что теперь, какимъ я ни есть, хотя вижу ясно неизмѣримую бездну, отдѣляющую меня отъ совершенства, но вмѣстѣ вижу, что я далеко отъ того, какимъ былъ прежде" (28).
Въ другомъ письмѣ, писанномъ немного ранѣе этого, именно 3-го ноября 1844 года, онъ такъ объясняетъ свое отношеніе къ писательству:
"Какъ умный человѣкъ, онъ (Самаринъ) правъ тѣмъ, что взглянулъ на меня со стороны артиста, но онъ пропустилъ не бездѣлицу: онъ пропустилъ ту высшую любовь, которая гораздо выше всякихъ артистовъ и талантовъ, и можетъ быть равно доступна какъ умнѣйшему, такъ и простѣйшему человѣку. Онъ не можетъ также знать того, что я давно уже гляжу на человѣка не какъ артистъ, но милосердіе Бога помогло мнѣ глядѣть на него иначе: я гляжу на него, какъ на брата и это чувство въ нѣсколько разъ небеснѣе и лучше. Ремесло артиста мнѣ пригодилось теперь только въ помощь; имъ мнѣ только доведется доказать на дѣлѣ мою любовь, о чемъ молю Бога безпрестанно и о чемъ прошу васъ также помолиться".
Съ своей новой точки зрѣнія христіанина, Гоголь хотя и не отрицалъ прежнихъ своихъ произведеній, но и не давалъ имъ особенной цѣны, въ особенности не признавалъ ихъ значенія въ дѣлѣ развитія его душевнаго состоянія. Въ отвѣтъ на письмо своей пріятельницы А. О. Смирновой, которая писала ему, что у нихъ долго шли разсужденія и споры о томъ, какая у него душа, хохлацкая или русская, онъ пишетъ отъ 24-го декабря 1844 года: "Я самъ не знаю, какая у меня душа, хохлацкая или русская. Знаю только то, что никакъ бы не далъ преимущества ни малороссіанину передъ русскимъ, ни русскому передъ малороссіаниномъ. Обѣ природы слишкомъ щедро одарены Богомъ, и какъ нарочно, каждая изъ нихъ порознь заключаетъ въ себѣ то, чего нѣтъ въ другой. Ясный знакъ, что онѣ должны наполнить одна другую. Для этого самыя исторіи ихъ прошедшаго быта даны имъ не похожія одна на другую, дабы порознь воспитались различныя силы ихъ характеровъ, чтобы потомъ, сліявшись воедино, составить собою нѣчто совершеннѣйшее въ человѣчествѣ. На сочиненіяхъ же моихъ не основывайтесь и не выводите оттуда никакихъ заключеній о мнѣ самомъ. Онѣ всѣ писаны давно, во времена глупой молодости, пользуются пока незаслуженными похвалами и даже не совсѣмъ заслуженными порицаніями, и въ нихъ видѣнъ покамѣстъ писатель, еще не утвердившійся ни на чемъ твердомъ. Въ нихъ точно есть кое-гдѣ хвостики душевнаго моего состоянія тогдашняго, но безъ моего собственнаго признанія ихъ никто и не замѣтитъ, и не увидитъ"
Изъ письма, писаннаго черезъ три мѣсяца послѣ этого, именно отъ 2-го апрѣля 1845 г., къ тому же лицу, видно, что работа Гоголя идетъ плохо, что онъ ею недоволенъ; потомъ, вѣроятно, на приглашеніе пріѣхать въ Россію, онъ пишетъ: "пріѣздъ мой мнѣ былъ бы не въ радость. Одинъ упрекъ только себѣ видѣлъ бы я во всемъ, какъ человѣкъ, посланный за дѣломъ и возвратившійся съ пустыми руками,-- которому стыдно даже и заговорить, стыдно лицо показать".
Въ новомъ письмѣ тому же лицу черезъ два мѣсяца отъ 25-го іюня 1845 г. мы видимъ Гоголя въ полномъ разочарованіи, недовольнымъ собою, всѣми своими сочиненіями и въ особенности "Мертыыми душами":
"Вы коснулись "Мертвыхъ душъ" и просите меня не сердиться за правду, говоря, что исполнились сожалѣніемъ къ тому, надъ чѣмъ прежде смѣялись. Другъ мой, я не люблю моихъ сочиненій, доселѣ бывшихъ и напечатанныхъ "Мертвыхъ душъ"; но вы будете несправедливы, когда будете осуждать за нихъ автора, принимая за каррикатуру, за насмѣщку надъ губерніями, также какъ прежде были несправедливы, хваливши. Вовсе не губерніи, и не нѣсколько уродливыхъ помѣщиковъ, и не то, что имъ приписываютъ, есть предметъ "Мертвыхъ Душъ". Это покамѣстъ еще тайна, которая должна была вдругъ, къ изумленію всѣхъ (ибо ни одна душа изъ читателей не догадалась), раскрыться въ послѣдующихъ томахъ, если бы Богу было угодно продлить мою жизнь и благословить мой трудъ. Повторяю вамъ вновь, что это тайна, и ключъ отъ нея покамѣстъ въ душѣ у одного только автора. Многое, многое даже изъ того, что, повлдимому, было обращено ко мнѣ самому, было принято вовсе въ другомъ слыслѣ. Была у меня точно гордость, но не моимъ настоящимъ, не тѣми свойствами, которыми владѣлъ я, гордость будущимъ шевелилась въ груди,-- тѣмъ, что представлялось мнѣ впереди. Счастливымъ открытіемъ,-- которымъ угодно было вслѣдствіе Божіей милости озарить мою душу,-- открытіемъ, что можно быть далеко лучше того, чѣмъ есть человѣкъ, что есть средства и для любви... Но не кстати я заговорилъ о томъ, чего еще нѣтъ. Повѣрьте, что я хорошо знаю, что я слишкомъ дрянь, и всегда чувствовалъ болѣе или менѣе, что въ настоящемъ состояніи моемъ я дрянь и все дрянь, что ни дѣлается мною, кромѣ того, что Богу угодно было внушить мнѣ сдѣлать, да и то, сдѣлано было мною далеко не такъ, какъ слѣдуетъ".
Весь 1845 г. Гоголь болѣлъ. Лѣченіе холодною водою немного поправило его, но на болѣзнь онъ продолжалъ жаловаться и въ началѣ 1846 года. Въ письмѣ Плетневу, отъ 18-го ноября 1845 г. онъ пишетъ: