"Посылаю тебѣ свидѣтельство о моемъ существованіи на свѣтѣ. Существованіе мое точно было въ продолженіе нѣкотораго времени въ сомнительномъ состояніи. Я едва было не откланялся; но Богъ милостивъ: я вновь почти оправился, хотя осталась слабость и какая-то странная зябкость, какой я не чувствовалъ доселѣ... скажу тебѣ только, что много, много въ это трудное время совершилось въ глубинѣ души моей, и да будетъ благословенна во вѣки воля пославшаго мнѣ скорби и все то, что мы обыкновенно пріемлемъ за непріятности и несчастья. Безъ нихъ не воспиталась бы душа моя, какъ слѣдуетъ для труда моего; мертво и холодно было бы все то, что должно быть живо, какъ сама жизнь, прекрасно и вѣрно, какъ сама правда".
Въ другомъ письмѣ, отъ 12-го февраля 1846 г. къ тому же Плетневу, онъ пишетъ: "Тяжки и тяжки мнѣ были послѣднія времена, и весь минувшій годъ былъ такъ тяжелъ, что я дивлюсь, какъ вынесъ его. Болѣзненное состояніе до такой степени (въ концѣ прошедшаго и даже въ началѣ нынѣшняго) было невыносима, что повѣситься или утопиться казалось какъ бы похожимъ на какое-то лѣкарство и облегченіе. А между тѣмъ, Богъ такъ былъ милостивъ ко мнѣ въ это время, какъ никогда дотолѣ. Какъ ни страдало мое тѣло, какъ ни тяжка была болѣзнь тѣлесная, душа моя была здорова; даже хандра, которая приходила прежде въ минуты болѣе сносныя, не посмѣла ко мнѣ приближаться. И тѣ душевныя страданія, которыхъ я доселѣ испытывалъ много и много, замолкнули вовсе, и среди страданій тѣлесныхъ выработались въ моемъ умѣ...(?) такъ что во время дороги и предстоящаго путешествія я примусь съ божьимъ благословеніемъ писать, потому что духъ мой становится въ такое время свѣжимъ и расположеннымъ къ дѣлу. О, какъ премудръ въ Своихъ дѣлахъ Управляющій нами! Когда я разскажу тебѣ потомъ всю чудную судьбу мою и внутреннюю жизнь мою (когда мы встрѣтимся у родного очага) и всю открою тебѣ душу, все ты поймешь тогда до единаго во мнѣ движенія и не будешь изумляться ничему тому, что теперь такъ тебя останавливаетъ и изумляетъ во мнѣ... Скажу тебѣ, что не дѣла литературы и не слава занимали меня въ то время, какъ ты думалъ, что она только и составляетъ жизнь мою. Ты принялъ платье за то тѣло, которое должно было облекать платье. Душа и дѣло душевное меня занимало и трудную задачу нужно было разрѣшитъ, передъ пользою которой ничтожны были тѣ пользы, которыя ты мнѣ поставилъ на видъ. Богу угодно было послать мнѣ страданія тѣлесныя и душевныя и всякія горькія и трудныя минуты, и всякія недоразумѣнія тѣхъ людей, которыхъ любила душа моя, а все на то, чтобы разрѣшилась во мнѣ та трудная задача, которая безъ того не разрѣшилась бы во вѣки. Вотъ все, что могу тебѣ сказать впередъ: остальное все договоритъ тебѣ мое твореніе, если угодно будетъ святой волѣ ускорить его".
Мы останавливаемся съ большимъ вниманіемъ на перепискѣ Гоголя въ 1845 году. Годъ этотъ былъ замѣчательный въ жизни Гоголя: въ этомъ году онъ въ первый разъ предалъ сожженію написанный имъ второй томъ "Мертвыхъ душъ". Принято обыкновенно думать, что Гоголь совершилъ это въ ненормальномъ состояніи своихъ умственныхъ способностей, что онъ находился въ это время въ такомъ же мрачномъ настроеніи, въ какомъ былъ и въ свои предсмертные часы, когда "Мертвыя души" подверглись такому же ауто-да-фе во второй разъ. Но и при вторичномъ сожженіи "Мертвыхъ душъ" предшествовавшее ему мрачное состояніе, если и было дѣйствительное, то было непродолжительное: въ три часа ночи Гоголь сжегъ "Мертвыя души", а на другой день онъ съ раскаяніемъ объявилъ объ этомъ графу Т -- ву, жалѣлъ, что у него не взяли бумагъ, когда онъ отдавалъ ихъ на храненіе тому же графу Т -- ву, и приписывалъ сожженіе ихъ вліянію злого духа и съ того именно времени впалъ въ мрачное уныніе, въ которомъ находился до самой смерти. Въ 1845 году мы не видимъ ничего подобнаго. Онъ былъ очень боленъ и переносилъ сильныя тѣлесныя страданія.
Лѣченіе холодною водою, хотя не уничтожило болѣзни, но значительно ослабило ее, и Гоголь хотя и жалуется на свои страданія, но вмѣстѣ съ тѣмъ говоритъ, что какой-нибудь боли душевной, душевнаго угнетенія не чувствуетъ никакого, что даже обычная прежде хандра къ нему не прикасалась. Итакъ, не мрачное настроеніе духа, вслѣдствіе болей физическихъ, было причиною перваго сожженія "Мертвыхъ дупгь". Судя по тому, что онъ пишетъ Плетневу, обѣщая ему разсказать подробно судьбу свою и внутреннюю жизнь, изъ чего Плетневъ пойметъ всѣ движенія и не будетъ ничему удивляться, надобно полагать, что съ Гоголемъ произошло то же самое, что въ декабрѣ 1840 года, когда посѣтило его, какъ онъ объяснялъ въ письмѣ къ Аксакову, божественное озареніе. При постоянномъ стремленіи къ нравственному усовершенствованію, при непрерывной работѣ надъ собою въ этомъ направленіи, работѣ, соединенной всегда съ молитвою, Гоголю могло представляться въ видѣ озаренія свыше, что написанное не соотвѣтствуетъ поставленной задачѣ "Мертвыхъ душъ", служить "душѣ и душевному дѣлу" читателей, что тутъ для этой цѣли не сдѣлано того-то, опущено то-то. И вотъ, слѣдуя этому представленію, принятому за внушеніе свыше, онъ сжигаетъ написанное. И это дѣйствіе не только не повергаетъ его въ уныніе, а приводитъ, какъ сейчасъ увидимъ, въ восторгъ. Когда вѣсть о сожженіи второго тома дошла до Россіи, то, вѣроятно, многіе обратились къ Гоголю съ вопросами: какъ, зачѣмъ, почему -- совершилось такое чудовищное для нихъ, почитателей Гоголя, дѣло? -- вотъ какъ отвѣчаетъ онъ одному изъ такихъ вопрошателей, въ 1846 году, въ своей "Перепискѣ съ друзьями".
"Зачѣмъ сжегъ второй томъ "Мертвыхъ душъ", что такъ было нужно. Не ж ив етъ аще не умреть, говоритъ апостолъ. Нужно прежде умереть для того, чтобы воскреснуть. Не легко было сжечь пятилѣтній трудъ, произведенный съ такими болѣзненными напряженіями, гдѣ каждая строка давалась потрясеніемъ, гдѣ было много такого, что составляло мои лучшія помышленія и занимало мою душу. Но все было сожжено, и при томъ въ ту минуту, когда, видя передъ собою смерть, мнѣ очень хотѣлось оставить послѣ себя хотя что-нибудь обо мнѣ лучше напоминающее. Благодарю Бога, что далъ мнѣ силу это сдѣлать. Какъ только пламя унесло послѣдніе листы моей книги, ея содержаніе вдругъ воскресло въ очищенномъ и свѣтломъ видѣ, подобно фениксу изъ костра, и я вдругъ увидѣлъ, въ какомъ еще безпорядкѣ было то, что я считалъ уже порядочнымъ и стройнымъ. Появленіе второго тома въ такомъ видѣ, въ какомъ онъ былъ, произвело бы скорѣе вредъ, нежели пользу. Нужно принимать въ соображеніе не наслажденіе какихъ-нибудь любителей искусствъ и литературы, но всѣхъ читателей, для которыхъ писались "Мертвыя души". Вывести нѣсколько прекрасныхъ характеровъ, обнаруживающихъ высокое благородство нашей породы, ни къ чему не поведетъ. Оно возбудитъ только пустую гордость, хвастовство. Многіе у насъ уже и теперь, особенно между молодежью, стали хвастаться не въ мѣру русскими доблестями и думаютъ вовсе не о томъ, чтобы ихъ углубить и воспитать въ себѣ, но чтобы выставить ихъ на показъ и сказать Европѣ: "Смотрите, нѣмцы! мы лучше васъ"! Это хвастовство губитель всего!.. Нѣтъ, бываетъ время, когда нельзя бываетъ устремить общество или даже все поколѣніе къ прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости; бываетъ время, что даже вовсе не слѣдуетъ говорить о высокомъ и прекрасномъ, не показавши тутъ же ясно, какъ день, путей и дорогъ къ нему для всякаго. Послѣднее обстоятельство было мало и слабо развито во второмъ томѣ "Мертвыхъ душъ", а оно должно было быть едвали не главное; а потому онъ и сожженъ. Не судите обо мнѣ и не выводите своихъ заключеній: вы ошибетесь, подобно тѣмъ изъ моихъ пріятелей, которые, создавши изъ меня свой собственный идеалъ писателя, сообразно собственному образу мыслей о писателѣ, начали было отъ меня требовать, чтобы я отвѣчалъ ими же созданному идеалу. Создалъ меня Богъ и не скрылъ отъ меня назначенія моего. Рожденъ я вовсе не затѣмъ, чтобы произвести эпоху въ области литературной. Дѣло мое проще и ближе; дѣло мое есть то, о которомъ прежде всего долженъ подумать всякій человѣкъ, не только одинъ я. Дѣло мое душа и прочное д ѣ ло жизни. А потому и образъ дѣйствій моихъ долженъ быть проченъ, и сочинять я долженъ прочно. Мнѣ не зачѣмъ торопиться, пусть ихъ торопятся другіе. Жгу, когда нужно жечь, и, вѣрно, поступаю какъ нужно, потому что безъ молитвы не приступаю ни къ чему".
По мѣрѣ того, какъ Гоголь все далѣе и далѣе шелъ по пути нравственнаго усовершенствованія, ему стало представляться недостаточнымъ ограничиться изображеніемъ однихъ только лучшихъ и дурныхъ качествъ русской природы, оставивъ читателя безъ руководства, какъ разрабатывать въ себѣ лучшія качества. Уже въ письмѣ къ Языкову, писанномъ въ 1844 г., Гоголь говоритъ о третьемъ томѣ "Мертвыхъ душъ". Предлагая Языкову разныя темы для его лирическихъ обличеній, Гоголь совѣтуетъ ему сдѣлать сильное лирическое воззваніе къ людямъ, не брегущимъ о душѣ своей, не брегущимъ до того, что она почти совсѣмъ потерялась у нихъ, превратилась въ плоть. "Завопи воплемъ, говоритъ онъ, и выставь такому человѣку вѣдьму -- старость, къ нему идущую, которая вся изъ желѣза, предъ которою желѣзо есть милосердіе, которая ни крохи чувства не отдаетъ назадъ и обратно. О, если бъ ты могъ сказать имъ то, что долженъ сказать мой Плюшкинъ, если доберусь до третьяго тома "Мертвыхъ душъ". Долженъ-ли былъ этотъ томъ быть послѣднимъ, т. е. по прежнему плану содержать лучшія качества русской природы, или быть только продолженіемъ второго тома и показывать всѣмъ дороги и пути къ высшему и прекрасному, какъ это намѣчено въ вышеприведенномъ нами письмѣ, т. е. восполнить то главное, что мало и слабо было развито въ сожженномъ второмъ томѣ "Мертвыхъ душъ", за что тѣ и подверглись сожженію,-- однако жъ такого обѣщаннаго Гоголемъ показанія для всякихъ путей и дорогъ къ высокому и прекрасному въ отдѣланной формѣ "Мертвыхъ душъ" не явилось. Такимъ показаніемъ дорогъ и путей къ высокому и прекрасному, по намѣренію Гоголя, должна была служить вскорѣ изданная имъ книга: "Избранныя мѣста изъ переписки съ друзьями". Книга эта была приподнятіемъ завѣсы съ душевнаго дѣла Гоголя, раскрытіемъ для публики нѣкоторыхъ изъ тѣхъ душевныхъ дѣйствій и подвиговъ, которые онъ считалъ необходимымъ для своего нравственнаго усовершенствованія. Но раскрытіе это не было полнымъ, какъ показываетъ уже самое заглавіе книги, и не предполагалось быть. Въ предисловіи къ книгѣ Гоголь говоритъ, что изъ своихъ послѣднихъ писемъ, которыя ему удалось получить назадъ, выбралъ только то, что относится къ вопросамъ, занимающимъ нынѣ общество,-- исключивъ при этомъ все то, что могло получить смыслъ только послѣ его смерти, такъ и то, что могло имѣть значеніе только для немногихъ. Между тѣмъ для пониманія душевнаго дѣла Гоголя и его самого нужны были именно, можетъ быть, тѣ письма, которыя были писаны для немногихъ; можетъ быть только при помощи ихъ и могъ быть найденъ ключъ хотя къ нѣкоторому разумѣнію Гоголя. Изданное же безъ всякого поясненія собраніе разнородныхъ писемъ, большею частью самаго ординарнаго характера, но вмѣстѣ съ тѣмъ поражавшихъ мѣстами странными воззрѣніями, не совмѣщавшимися съ тѣмъ понятіемъ, какое имѣли всѣ о личности Гоголя, собраніе это произвело въ русской публикѣ всеебщее недоумѣніе и разочарованіе.
Прежде, однако жъ, чѣмъ начать рѣчь объ этомъ, постараемся выяснить внутреннее душевное дѣло Гоголя, характеръ тѣхъ дѣйствій и подвиговъ, которые онъ считалъ необходимымъ совершить послѣ того, какъ извѣстнымъ божественнымъ внушеніемъ удостовѣрился въ возложенной на него свыше миссіи совершить трудъ, долженствующій пролить на всю Россію особенный свѣтъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ получилъ планъ, какъ его исполнить и какъ нравственно воспитать свою душу, чтобы удостоиться привесть его въ исполненіе.
Съ того времени, какъ Гоголь сталъ воспитывать свою душу, т. е. впалъ въ преобладающее религіозное настроеніе, онъ съ одной стороны возбудилъ такое же настроеніе во многихъ своихъ близкихъ знакомыхъ, съ другой, естественно сблизился съ многими новыми лицами такого же настроенія, которыя прежде или вовсе не были съ нимъ знакомы, или не были къ нему до тѣхъ поръ близки. Изъ всѣхъ этихъ лицъ около него образовалось особое общество людей, воспитывающихъ свои души. Это общество не было регламентировано, не имѣло никакихъ особыхъ уставовъ и правилъ, но оно внутренно сознавалось принадлежащими къ нему, какъ христіаиское братство, какъ братство людей, рѣшившихся воспитывать свою душу. Въ письмѣ своемъ А. О. С -- ой отъ 24-го октября 1844 года, разсказывая о томъ, что многіе изъ его знакомыхъ "подозрѣваютъ его въ двуличности или какой-то Макіавелевой штукѣ" и точно боятся его, онъ пишетъ, что это сначала сердило его и онъ желалъ оправдаться, хоть оправдываться было не въ чемъ, такъ какъ никакихъ обвиненій не высказывалось, что теперъ онъ предоставилъ все это времени и, бывши въ Москвѣ и Петербургѣ, избѣгалъ всякихъ объясненій, чѣмъ скорѣе отталкивалъ, чѣмъ привлекалъ пріятелей. "Мнѣ,-- продолжаетъ Гоголь,-- нуженъ былъ душевный монастырь. Вамъ это теперь понятно, потому что мы сошлись съ вами вслѣдствіе взаимной душевной нужды и помощи, и потому имѣли случай, хотя съ нѣкоторыхъ сторонъ, узнать другъ друга; но они этого не могли понять. Изъ нихъ, вы сами знаете, никто не воспитывается; стало быть всякій поступокъ они могли перетолковать по своему". Въ письмѣ 1845 г. г-жѣ NN., говоря о недоразумѣніяхъ по отношенію къ нему литературныхъ пріятелей, Гоголь пишетъ: "всего этого, что произошло со мною (со времени его душевнаго воспитанія), не могли узнать мои литературные пріятели. Въ продолженіе странствованія, моего внутренняго душевнаго воспитанія, я сходился и встрѣчался съ другими родственнѣе и ближе потому, что уже душа слышала душу, а потому и знакомство завязывалось прочнѣе прежняго. Доказательство этого вы можете видѣть на себѣ. Вы были знакомы со мной прежде и въ Петербургѣ, и въ другихъ мѣстахъ; но какая разница между тѣмъ знакомствомъ и знакомствомъ въ Ниццѣ! не кажется-ли вамъ самимъ, что мы другъ друга какъ будто только узнали? Въ послѣднее время у меня произошли такія знакомства, что съ одного другого разговора уже обоимъ казалось, какъ будто вѣкъ знали другъ друга... Христосъ не повелѣвалъ намъ быть друзьями, но повелѣвалъ бытъ братьями. Да и можно-ли сравнить гордое дружество, подчиненное законамъ, которые начертываетъ самъ человѣкъ, съ тѣмъ небеснымъ братствомъ, котораго законы начертаны на небесахъ? Тѣ, которыхъ души загорѣлись такою любовью, сходятся сами между собою, ничего не требуя другъ отъ друга, никакихъ не произнося клятвъ и увѣреній, чувствуя, что связь такая уже вѣчная, что разсердиться они не могутъ, потому что все простится и трудно бы имъ было выдумать чѣмъ оскорбить другого. Есть много достойныхъ людей, которые думаютъ, что они христіане, но они христіане только въ мысляхъ, но не въ жизни и не въ д ѣ л ѣ: они не внесли еще Христа въ самое сердце своей жизни, во всѣ дѣйствія свои и поступки. Есть также и такіе, которые потому только считаютъ себя христіанами, что отыскали въ евангельскихъ истинахъ кое-что такое, что показалось имъ подкрѣпляющимъ любимыя ихъ идеи. А потому вы испробуйте сами NN. (одного литератора), заговорите съ нимъ о такихъ пунктахъ, на которыхъ узнается какъ далеко ушелъ человѣкъ въ христіанствѣ, испробуйте его мнѣніе о другихъ христіанахъ: отзывается-ли онъ о нихъ, какъ христіанинъ; и если, по словамъ вашимъ, онъ имѣетъ въ васъ такую же нужду, какъ вы во мн ѣ, то сдѣлайте для него то, что предписываетъ вамъ истинная братская любовь, уврачуйте что найдете въ болѣзненномъ состояніи; умягчите съ небесною кротостью что зачерствѣло; не показывайте моихъ писемъ ни ему, никому".
Итакъ, люди, съ которыми теперь сближался и среди которыхъ онъ мало-по-малу сдѣлался центромъ, были люди христіански воспитывающіе свою душу, чѣмъ они и отличали себя отъ другихъ, иногда во всѣхъ отношеніяхъ достойныхъ, но не заботившихся о христіанскомъ воспитаніи своей души.
Въ чемъ состояло это воспитаніе?