Первое условіе, необходимое для этого воспитанія, была постоянная молитва за себя и за всѣхъ, неукоснительное обращеніе къ Богу при всякомъ начинаніи, при всякомъ затрудненіи, при всякомъ дѣлѣ, съ испрошеніемъ его благословенія и помощи. Молитвѣ Гоголь придавалъ самое важное значеніе въ жизни. Съ нѣкоторыми лицами благочестивыми онъ велъ переписку, которая вся почти состояла въ просьбѣ молитвъ за него и въ благодарности за эти молитвы. Въ собственной усиленной молитвѣ съ устремленіемъ всѣхъ силъ своихъ къ Богу онъ видѣлъ надежный путь для непосредственнаго сближенія, для полученія откровеній. Мы видѣли уже изъ письма его къ Языкову, какъ можно получить черезъ молитву свыше божественныя внушенія даже въ литературной работѣ. Онъ не сомнѣвался, что черезъ усердную молитву можно получить даръ для исцѣленія больныхъ. Ѳ. В. Чижовъ, это товарищъ по службѣ въ университетѣ, жившій съ нимъ въ 1843 году въ Римѣ, разсказываетъ о немъ, между прочимъ, такой случай, въ доказательство тогдашняго сильнаго религіознаго напряженія въ Гоголѣ: "Въ то время одна дама, съ которой я былъ очень друженъ, сдѣлалась сильно больна. Я посѣщалъ ее иногда нѣсколько разъ въ день и обыкновенно приносилъ извѣстіе о ней. Гоголь зналъ ее только по наслышкѣ. Однажды, когда я опасался, чтобы у ней не было антонова огня въ ногѣ, Гоголь просилъ меня зайти къ нему. Я захожу, и онъ послѣ коротенькаго разговора спрашиваетъ: "Была ли она у святителя Митрофана? -- я отвѣчаю: ,,не знаю".-- Если не была, скажите ей, чтобы она дала обѣтъ помолиться у его гроба. Сегодня за нее здѣсь сильно молился одинъ человѣкъ, и передайте ей его убѣжденіе, что она будетъ здорова. Только пожалуйста не говорите, что это отъ меня". По моимъ соображеніямъ,-- прибавляетъ Чижовъ,-- это былъ самъ Гоголь, потому что изъ всѣхъ знакомыхъ больной, тогда былъ въ Римѣ, кромѣ меня, еще одинъ только Р -- въ, человѣкъ весьма добрый, благородный, но, кажется, не изъ молящихся. Онъ полюбилъ эту даму, но все-таки не до такой степени, чтобы за нее усердно молиться".
Но молитва должна обнаруживаться не въ словахъ только, а въ дѣлахъ. "Молитва святое дѣло,-- пишетъ Гоголь матери,-- но помните, что она ничтожна, если не сопровождена святыми дѣлами. Молитву дѣлъ, а не молитву словъ требуетъ отъ насъ Іисусъ. Не думайте, чтобы вы были, бѣдны для того, чтобы помогать другимъ. Для этого не можетъ быть бѣденъ человѣкь. Не богатствомъ, не деньгами мы можемъ помогать другимъ, но гораздо болѣе мы можемъ помогать сердечнымъ участіемъ, душевнымъ словомъ, воздвигни, ободряя, падшій духъ".
Сообразно такому взгляду на молитву, вся жизнь воспитывающихъ душу должна была быть какъ бы продолженіемъ молитвы, выражаться въ постоянной любви другъ къ другу и попеченіи другъ о другѣ. Въ обыкновенномъ ходѣ жизни старалась просвѣтить другъ друга въ истинахъ христіанскихъ. А. О. С -- ва разсказываетъ, что во время пребыванія Гоголя въ Ниццѣ въ 1843 г. онъ почти каждый день обѣдалъ у нея, и послѣ обѣда сейчасъ вытаскивалъ изъ кармана тетрадь выписокъ изъ святыхъ отцовъ и читалъ, но не Илліаду уже, какъ прежде. Иногда читалъ сочиненія Марка Аврелія и съ умиленіемъ говорилъ: "божусь Богомъ, что ему недостаетъ только быть христіаниномъ". Въ то время на нее иногда находила непонятная тоска. Гоголь списалъ собственноручно 14 псалмовъ и заставлялъ ее учить ихъ наизусть. Послѣ обѣда онъ спрашивалъ у нея урокъ, какъ спрашиваютъ у дѣтей, и лишь только она хоть немножко заикалась на словѣ, онъ говорилъ: "не твердо", и отсрочивалъ урокъ до другого дня. Затѣмъ, если въ средѣ воспитывающихъ душу что-нибудь случалось особенное, что выходило изъ порядка обыкновенной жизни -- не ладилось что-нибудь въ дѣлахъ, находило недоумѣніе и сомнѣніе, какъ поступить въ такомъ или другомъ случаѣ, возникало недовѣріе къ своимъ силамъ,-- тогда или по его просьбѣ или даже безъ просьбы ему приходили на помощь его товарищи и помогали своими совѣтами и наставленіями. Писемъ по такимъ случаямъ много помѣщено Гоголемъ въ "избранныхъ мѣстахъ переписки". Но гораздо важнѣе и интереснѣе тѣ письма, которыхъ нѣтъ тамъ, которыя вызваны были нуждами чисто душевными -- невѣріемъ и отчаяніемъ въ своемъ спасеніи, уныніемъ и т. д., и т. д. Успокоить такого рода страждущихъ, утѣшить, ободрить, влить надежду и упованіе, Гоголь былъ великій мастеръ....
Въ письмѣ къ Шевыреву, напечатанномъ въ "Избранныхъ мѣстахъ" подъ заглавіемъ: "Совѣты", Гоголь объ этой своей дѣятельности по даванію совѣтовъ говоритъ слѣдующее:
"Уча другихъ, также учишься. Посреди моего болѣзненнаго и труднаго бремени, къ которому присоединились еще и тяжелыя страданія душевныя, я долженъ былъ вести такую дѣятельную переписку, какой никогда у меня не было дотолѣ. Какъ нарочно, почти со всѣми близкими душѣ моей случилисъ въ это время внутреннія событія и потрясенія. Все какимъ-то инстинктомъ обращалось ко мнѣ, требуя помощи и совѣта. Тутъ только узналъ я близкое родство человѣческихъ душъ между собою. Стоитъ только хорошенько выстрадаться самому, какъ уже всѣ страдающіе становятся тебѣ понятны, и почти знаешь, что нужно сказать имъ. Этого мало, самый умъ проясняется: дотолѣ скрытыя положенія и поприща людей становятся тебѣ извѣстны, и дѣлается видно, что кому изъ нихъ потребно. Въ послѣднее время мнѣ случалось даже получать письма отъ людей, мнѣ почти вовсе незнакомыхъ, и давать на нихъ отвѣты такіе, какихъ бы я не сумѣлъ дать прежде. А между тѣмъ я ничуть не умнѣе никого. Я знаю людей, которые въ нѣсколько разъ умнѣе и образованнѣе меня и могли бы дать совѣты въ нѣсколько разъ полезнѣйшіе моихъ, но они такъ не дѣлаютъ и даже не знаютъ, какъ это сдѣлать. Великъ Богъ, насъ умудряющій! И чѣмъ же умудряющій? Тѣмъ самымъ горемъ, отъ котораго мы бѣжимъ и хотимъ скрыться. Страданіями и горемъ опредѣлено намъ добывать крупицы мудрости, не пріобрѣтаемой въ книгахъ. Но кто уже пріобрѣлъ одну изъ этихъ крупицъ, тотъ уже не имѣетъ правъ скрывать ее отъ другихъ. Она не твоя, но Божье достояніе. Богъ ее выработалъ въ тебѣ: всѣ же дары Божьи даются намъ затѣмъ, чтобы мы служили ими собратьямъ нашимъ. Онъ повелѣлъ, чтобы ежеминутно учили мы. другъ друга. Итакъ, не останавливайся, учи и давай совѣты". Далѣе Гоголь говоритъ, что каждое наставленіе и совѣтъ, который даешь другимъ, его-то въ тоже время обращай и къ себѣ, имѣй всегда въ предметѣ себя прежде другихъ.
Причину, по которой очень многіе стали обращаться къ нему за совѣтами, Гоголь видѣлъ въ своихъ страданіяхъ. Но причина, почему всѣ стали обращаться къ нему за совѣтами, конечно, была не эта, а та общая симпатія и извѣстность, которую онъ пріобрѣлъ своими сочиненіями, для стоявшихъ близко къ нему его симпатическая личность, для всѣхъ же вообще, пользовавшихся его совѣтами, то искусство понимать человѣческую душу въ томъ или другомъ ея состояніи и дѣйствовать на нее тѣмъ или другимъ, смотря, что требуется для нея этимъ состояніемъ. Въ письмѣ своемъ 1847 года Плетневу, который остерегалъ его не предаваться довѣрчиво людямъ и не полагаться на всякія слова и обѣщанья, Гоголь отвѣчаетъ, что напрасно онъ представляетъ его прыткимъ, самолюбивымъ юношей, котораго можно усладить похвалами и всякими вѣжливыми обхожденіями со стороны значительныхъ людей, что онъ не обольщался словами человѣка даже и тогда, когда менѣе зналъ свѣтъ и былъ далеко невоспитаннѣе теперешняго. "Драгоцѣнный даръ слышать душу человѣка,-- говоритъ Гоголь,-- мнѣ, уже былъ издавна дарованъ Богомъ, и въ неразвитомъ моемъ состояніи онъ уже руководилъ меня въ разговорахъ съ людьми и передо мной сами собой отдѣлялись звуки истинные отъ звуковъ фальшивыхъ въ одномъ и томъ же человѣкѣ".
Вотъ этимъ великимъ даромъ -- слышать душу человѣка, примѣчать, что производитъ въ ней дисгармонію, и умѣньемъ тронуть такія въ ней струны, которыя бы уничтожили въ ней эту дисгармонію и привели ее въ спокойное и даже радостное состояніе, Гоголь и пріобрѣлъ себѣ популярность въ качествѣ совѣтодателя. Въ мастерствѣ примѣняться къ данному состоянію человѣка говорить или писать такъ, какъ требовало это состояніе, Гоголь, говорятъ, не имѣлъ себѣ равнаго.
Въ 1844 году на С. Т. Аксакова, человѣка въ то время уже очень почтенныхъ лѣтъ, неизвѣстно отчего напала страшная хандра, какъ можно судить по письму Гоголя. Ему стало представляться, что онъ не мало жизни провелъ въ бездѣйствіи и праздности, что дѣлалъ много дѣлъ недостойныхъ, что ему необходимо перемѣниться и начать новую жизнь. Все это онъ откровенно, какъ видно изъ письма Гоголя, объяснилъ послѣднему. И вотъ что Гоголь написалъ ему отъ 16 мая 1844 года въотвѣтъ.
"Я получилъ ваше милое и откровенное письмо. Прочитавъ его, я мысленно васъ обнялъ и поцѣловалъ, и потомъ засмѣялся... Все это ваше волненіе и мысленная борьба есть больше ничего, какъ дѣло нашего общаго пріятеля, всѣмъ извѣстнаго, именно Чорта. Но вы не упускайте изъ виду, что онъ щелкоперъ и весь состоитъ изъ надуванья. Изъ чего вы вообразили, что вамъ нужно пробуждаться или повести другую жизнь? Ваша жизнь слава Богу такъ безукоризненна, прекрасна и благородна, какъ дай Богъ всѣмъ подобную... Одинъ упрекъ вамъ слѣдуетъ сдѣлать въ излишествѣ страстнаго увлеченія во всемъ: какъ въ самой дружеской привязанности и сношеніяхъ вашихъ, такъ и во всемъ благородномъ и прекрасномъ, что ни исходитъ отъ васъ. Итакъ, глядите твердо впередъ и не смущайтесь тѣмъ, если въ жизни вашей есть пустые и бездѣйственные годы. Отдохновеніе намъ нужно. Такіе годы бываютъ въ жизни всѣхъ людей, хотя бы они были самые святые. А если вы отыскиваете въ себѣ какія-нибудь гадости, то этимъ слѣдуетъ не то, что смущаться, а благодарить Бога за то, что они въ насъ есть. Не будь въ насъ этихъ гадостей, мы бы занеслись Богъ знаетъ какъ, и гордость наша заставила бы насъ надѣлать множество гадостей, несравненно важнѣйшихъ... Итакъ, ваше волненіе есть просто дѣло чорта. Вы эту скотину бейте по мордѣ и не смущайтесь ничѣмъ. Онъ, точно мелкій чиновникъ, забравшійся въ городъ будто бы на слѣдствіе. Пыль запуститъ всѣмъ, распечетъ, раскричится. Стоитъ только немножко струсить и податься назадъ -- тутъ-то онъ и пойдетъ храбриться. А какъ только наступить на него, онъ и хвостъ подожметъ. Мы сами дѣлаемъ изъ него великана, а въ самомъ-то дѣлѣ онъ чортъ знаетъ что. Пословица не бываетъ даромъ, а пословица говоритъ: хвалился чортъ в с ѣ мъ міромъ завлад ѣ ть, а Богъ ему и надъ свиньей не далъ власти. Его тактика извѣстна: увидѣвши, что нельзя склонить на какое-нибудь скверное дѣло, онъ убѣжитъ бѣгомъ, а потомъ подойдетъ съ другой стороны, въ другомъ видѣ, нельзя ли какъ нибудь привести въ уныніе, шепчетъ: смотри какъ у теоя много мерзостей -- пробуждайся, когда не зачѣмъ и пробуждаться, потому что не спишь, а просто не видишь его одного. Словомъ: пугать, надрать, приводить въ уныніе это его дѣло. Онъ очень знаетъ, что Богу не любъ человѣкъ унывающій, пугающійся, словомъ: невѣрующій въ его небесную любовь и милость: вотъ и все. Вамъ слѣдовало бы просто не глядя на него выполнить буквально предписанье (читать книгу, подаренную Гоголемъ съ совѣтомъ читать), руководствуясь только тѣмъ, что дареному коню въ зубы не глядятъ. Вы бы, можетъ быть, нашли только подтвержденіе тому, чему вы вѣруете и въ васъ есть, и тогда становилось бы все яснѣе и утвердительнѣе на своихъ мѣстахъ, воцаривъ чрезъ то строгій порядокъ въ самую душу".
Совсѣмъ въ другомъ тонѣ другое, писанное въ слѣдующемъ году, по случаю полученнаго отъ Аксакова горестнаго извѣстія, что онъ потерялъ глазъ и опасается за другой. Вмѣсто жалости и соболѣзнованія письмо принимаетъ тонъ жесткій и даже суровый, имѣетъ видъ упрека за недовѣріе къ благости Божьей. Издатель "Записокъ", приводя его, замѣчаетъ, что въ немъ утѣшенія Гогодя холодны, "въ которыхъ, повидимому, мало участвовало сердце".