Но когда подумаешь, то становится понятнымъ, почему Гоголь принимаетъ здѣсь тонъ, нисколько не похожій на тонъ предыдущаго письма. Тамъ скорбь Аксакова происходила отъ пустой хандры, нагнанной собственнымъ измышленіемъ. А потому легко было прогнать эту хандру, обративъ все дѣло въ шутку юмористическимъ изображеніемъ бѣса, который старается смутить добрыхъ людей, указавъ при этомъ на несомнѣнныя достоинства Аксакова и на то, что безъ недостатковъ нѣтъ человѣка въ семъ мірѣ. Здѣсь представлялось горе не выдуманное, а слишкомъ реальное, и притомъ большое, какъ потеря глазъ. Сожалѣніемъ и соболѣзнованіемъ можно было только увеличить тоску и уныніе, въ которомъ и безъ того находился человѣкъ, испытывающій подобное бѣдствіе. Надобно открыть другіе, высшіе горизонты и на нихъ устремить мысль страждущаго. И вотъ почему письмо получаетъ, повидимому, такой холодный видъ, идущій якобы не отъ сердца.
"И вы больны, и я боленъ,-- пишетъ Гоголь.-- Покоримся же тому, кто лучше насъ знаетъ что намъ нужно и что для насъ лучше, я помолимся Ему о томъ, чтобы помогъ намъ умѣть покориться Ему. Вспомнимъ только одно, что въ Его власти все и все Ему возможно. Возможно все отнять у насъ, что мы считаемъ лучшимъ, а въ награду за то дать намъ лучшее всего того, чѣмь мы дотолѣ владѣли. Отнимая мудрость земную, даетъ Онъ мудрость небесную, отнимая зрѣніе чувственное, даетъ зрѣніе духовное, съ которымъ видимъ тѣ вещи, предъ которыми пыль всѣ вещя земныя; отнимая временную, ничтожную жизнь, даетъ намъ жизнь в ѣ чную, которая передъ временной тоже, что все передъ ничто. Вотъ что мы должны ежеминутно говорить другъ другу. Мы, еще доселѣ не привыкнувшіе къ вѣчному закону дѣйствій, который совершается для всѣхъ непреложно въ мірѣ, и желающіе для себя непрерывныхъ исключеній, мы, малодушные, способны позабывать на всякомъ шагу то, что должны вѣчно помнить; наконецъ, мы, неимѣющіе даже благородства духа ввѣриться Тому, кто стоитъ того, чтобы на него положиться. Простому человѣку мы ввѣряемся, который даже намъ не показалъ и знаковъ, достаточныхъ для довѣрія, а Тому, кто насъ окружилъ вѣчными свидѣтельствами любви своей, Тому только не вѣримъ, взвѣшивая подозрительно всякое Его слово. Вотъ что мы должны говорить ежеминутно другъ другу, о чемъ я вамъ теперь напоминаю, о чемъ вы мнѣ напоминайте".
Однимъ изъ главныхъ душевныхъ подвиговъ Гоголя была его непрестанная забота о всѣхъ воспитывающихъ душу, также и вообще о всѣхъ тѣхъ, кто обращался къ нему за совѣтомъ; какъ въ обыкновенныхъ дѣлахъ житейскихъ, онъ немедленно спѣшилъ съ помощью, которая оказывалась нужною, пособіемъ или наставленіемъ или указаніемъ пути, совѣтомъ, такъ особенное вниманіе оказывалъ къ потребностямъ душевнаго дѣла, какъ скоро такія въ комъ нибудь представлялись. Онъ считалъ наивысшимъ долгомъ христіанской любви просвѣтить и направить на путь истины заблудшагося, успокоить сомнѣнія и поддержать колеблющагося, ободрить унывающаго, умиротворить раздраженіе волнующагося, смягчить и облегчить душевныя боли скорбящаго. Приступая къ каждому изъ такихъ дѣлъ, онъ предварительно молился Богу, прося его о томъ, чтобы онъ помогъ ему оказать требуемую помощъ въ такомъ видѣ, чтобы отъ этого дѣйствительно вышла польза для души больной, а не причинилось еще большее для нея безпокойство. Въ 1845 году вышелъ съ Гоголемъ такой случай. Одна дама изъ круга близкихъ къ нему лицъ, узнавъ изъ письма Гоголя, писаннаго къ другому лицу, что Гоголь поручаетъ этому лицу деньги съ изданныхъ тогда его сочиненій откладывать для поддержки являющихся молодыхъ талантовъ, остановила это распоряженіе впредь до новаго увѣдомленія Гоголя -- остановила потому, какъ писала она, что у Гоголя есть своя семья, мать и сестры, которыя требуютъ помощи, что, кромѣ того, нельзя-же и самому Гоголю сидѣть голодомъ, да что, наконецъ, и жертвовать пока еще нечѣмъ. Распоряженіемъ г-жи NN. Гоголь остался очень недоволенъ, отвѣчалъ ей предлиннымъ письмомъ, въ которомъ доказывалъ необходимость сдѣланнаго имъ пожертвованія и что его никакимъ образомъ не должно было останавливать, въ заключеніе же письма писалъ слѣдующее: "Сужденія ваши, кромѣ того, что невпопадъ,-- они лишены силы сердечнаго убѣжденія; въ нихъ отсутствіе того, что можетъ тронуть душу. Прежде, нежели писать, помолитесь Богу, чтобы онъ вамъ далъ слово убѣжденія, взгляните также на самихъ себя; имѣйте для этого на столѣ духовное зеркало, т. е. какую-нибудь духовную книгу, въ которую можетъ смотрѣться душа ваша. Всѣ мы вообще слишкомъ привыкли къ рѣзкости и мало глядимъ на себя въ то время, когда дѣлаемъ другому упреки. Очень чувствую, что и я говорю вамъ въ этомъ письмѣ, можетъ бытъ, слишкомъ дерзко и самоувѣренно. Такова природа человѣческая, повсюду перельетъ и все доведетъ до излишества; даже защищая самое святое дѣло, она покажетъ въ своихъ словахъ увлеченіе человѣческое, стало быть, низкое и не достойное предмета. Добрый мой другъ, будемъ смиренны въ упрекахъ относительно другихъ, но не относительно насъ съ вами. Мы люди свои". Изъ этихъ словъ видно, что, кромѣ молитвы, передъ тѣмъ, какъ обращаться къ кому съ совѣтомъ или упрекомъ по душевному, онъ находитъ, чтобъ подающій посмотрѣлъ прежде всего на самого себя. Это та же самая мысль, которую онъ, какъ мы видѣли, выражаетъ и въ статьѣ "Совѣты", напечатанной въ "Избранныхъ мѣстахъ". Каждое письмо, которое онъ писалъ къ другимъ по душевному дѣлу, было вмѣстѣ съ тѣмъ поводомъ взглянуть въ свою душу, посмотрѣть, не закралось-ли и въ нее, что заслуживало бы также упрека или также наставленія, какіе находилъ сдѣлать другому. Понятно послѣ этого, почему Гоголь такъ высоко смотрѣлъ на свою переписку и почему считалъ полезнымъ выдать свои письма въ свѣтъ, въ твердой увѣренности, что они послужатъ тѣмъ показателемъ путей къ высокому и прекрасному, которое онъ находилъ нужнымъ дать обществу прежде, чѣмъ въ "Мертвыхъ душахъ" будутъ выведены и показаны лучшія свойства русской природы. А можетъ быть это было только подготовительнымъ матеріаломъ или правильнѣе сказать, что по надеждамъ Гоголя должно было вызвать этотъ матеріалъ, когда читающіе его книгу и не согласные съ нею будутъ писать и выкладывать правду обо всемъ.
Въ предисловіи къ "Перепискѣ", Гоголь говоритъ, что онъ издаетъ эту книгу потому, что онъ хилъ и чувствуетъ, что долго не проживетъ, а теперь отправляется въ отдаленное путешествіе, во время котораго все можетъ случиться, потому издаетъ эту книгу въ искупленіе безплодности прежде имъ напечатанныхъ сочиненій, такъ какъ въ издаваемыхъ письмахъ, по признанію тѣхъ, къ кому они были писаны, находится болѣе нужнаго человѣку, чѣмъ въ его прежнихъ сочиненіяхъ. Такое заявленіе Гоголя о безплодности всѣхъ его прежнихъ сочиненій съ перваго взгляда можетъ представиться страннымъ, такъ какъ въ это самое время, когда Гоголь писалъ такое предисловіе, онъ заботился объ изданіи своихъ прежнихъ сочиненій. Но надобно имѣть въ виду, что здѣсь сочиненія разсматриваютоя чисто съ христіанской точки въ значеніи ихъ для душевнаго дѣла и въ этомъ только отношеніи сравниваются съ издаваемою теперь перепискою, письма которой, по оцѣнкѣ тѣхъ, воспитывающихъ свою душу людей, къ которымъ они писаны, содержатъ болѣе нужнаго для христіанина, чѣмъ прежнія сочиненія.
Въ дополненіе къ этому собственному заявленію Гоголя, мы должны принять слѣдующія обстоятельства.
Гоголь говоритъ о себѣ, что онъ въ молодые годы никогда не думалъ быть писателемъ, мечтою его была всегда государственная служба, и онъ, даже послѣ первыхъ блестящихъ опытовъ на литературномъ поприщѣ, утвердился здѣсь навсегда не прежде, какъ окончательно убѣдившись, что на писательской можно служить также государству, какъ и на прямой службѣ. Въ такомъ убѣжденіи онъ принялся за писаніе "Мертвыхъ душъ" и такъ смотрѣлъ все время ихъ писанія за границей на себя, какъ на состоящаго въ дѣйствительной государственной службѣ. Вотъ почему, когда первый томъ "Мертвыхъ душъ" былъ конченъ, публика, принявшая его съ восторгомъ, съ нетерпѣніемъ ожидала второго, а второй томъ Гоголю, вслѣдствіе совершившагося въ немъ переворота, не давался. Онъ сильно тяготился этою своею неисправностію по службѣ и писалъ, какъ мы знаемъ, А. С -- вой, что ему стыдно ѣхать въ Россію, какъ человѣку, котораго послали за дѣломъ, и который теперь долженъ пріѣхать съ пустыми руками. Послѣ сожженія второго тома въ 1845 г., эта мысль должна была давить его еще болѣе; теперь нельзя было даже самому себѣ сколько-нибудь приблизительно опредѣлить, когда онъ будетъ въ состояніи не то, что кончить свою книгу, а даже прочно начать такъ, чтобы она подходила къ уровню его новыхъ идеаловъ. Надобно было необходимо представить публикѣ такое, изъ чего бы видно было, что онъ не сидитъ даромъ, и что было бы для нея если не болѣе, то ничуть не менѣе полезно "Мертвыхъ душъ", въ новомъ предносящемся въ его мысляхъ видѣ. Такимъ именно подаркомъ для публики представлялось ему изданіе "Переписки съ друзьями".
Къ этому присоединилось еще другое обстоятельство. Въ то время, когда Гоголя посѣтило озареніе свыше, произведшее въ немъ такой огромный внутренній переворотъ, онъ въ благодарность Богу за это озареніе далъ, вѣроятно, обѣтъ совершить путешествіе въ Іерусалимъ, поклониться святому гробу. Такъ мы предполагаемъ, потому что по пріѣздѣ изъ-за границы въ Москву, гдѣ прежде онъ намѣревался пробыть долго, вскорѣ здѣсь разнесся слухъ, что Гоголь собирается ѣхать за границу; Аксаковы сначала не повѣрили этому, но потомъ спросили самого Гоголя, "правда-ли это", Гоголъ отвѣчалъ неопредѣленно: "можетъ быть". Вскорѣ, однако-жъ, сказалъ рѣшительно, что ѣдетъ и не можетъ здѣсь оставаться долѣе, потому что не можетъ писать и что такое положеніе разрушаетъ его здоровье. Черезъ нѣсколько дней послѣ этого объявленія,-- продолжаетъ Аксаковъ,-- часовъ въ 7 послѣ обѣда, вдругъ вошелъ къ намъ Гоголь съ образомъ Спасителя, съ сіяющимъ и просвѣтленнымъ лицомъ и сказалъ: "Я все ждалъ, что кто-нибудь благословитъ меня образомъ, но никто не сдѣлалъ этого. Наконецъ, Иннокентій благословилъ меня и теперь я могу объявить, куда ѣду: я ѣду къ Гробу Господню". Гоголь провожалъ преосвященнаго Иннокентія и этотъ на прощаніе благословилъ его образомъ. Гоголь увидалъ въ этомъ указаніе свыше. Одна пожилая женщина, любимая и уважаемая Гоголемъ, сказала ему, что она будетъ ожидать отъ него описанія святыхъ мѣстъ. Гоголь отвѣтилъ: "Можетъ быть и опишу вамъ ихъ, но для этого мнѣ надобно очиститься и быть готову". Какъ путешествіе въ Европу было дѣломъ самымъ обыкновеннымъ въ нашемъ культурномъ общсствѣ, такъ, напротивъ, путешествіе въ Іерусалимъ, со временъ Петра, между образованными людьми нашего общества встрѣчается, какъ рѣдкое явленіе. Натурально, что намѣреніе такого вполнѣ свѣтскаго писателя, котораго сочиненія никакъ не давали основанія предполагать въ немъ глубоко-религіознаго человѣка, ѣхать въ Іерусалимъ для поклоненія Гробу Господню, удивило и изумило всѣхъ. Даже ближайшіе друзья Гоголя, какъ Аксаковы, знавшіе о совершившемся въ немъ внутреннемъ переворотѣ и усилившемся въ немъ религіозномъ настроеніи, все-таки не могли объяснить себѣ, какіе именно мотивы располагаютъ его, человѣка больного, предпринять столь трудное и отдаленное путешествіе. Интересно письмо, въ которомъ, между прочимъ, на этотъ вопросъ отвѣчаетъ Гоголь Аксакову...
Г. З<. Елисеевъ.
"Русское Богатство", No 1, 1902.