I
23 октября 1886 г. [Ялта].
Многоуважаемый
Михайло Евграфович.
Приношу вам великую благодарность за ваше письмо и за книжку. Книжку я не только прочел, но, -- могу сказать, -- проштудировал. Повторил то, что было читано прежде, и не один раз прочел вновь напечатанное. И поистине говорю: чем более вчитывался, тем более тянуло к чтению. Так все это ново, свежо, оригинально и по замыслу, и по форме. Ваши басни, отчасти, притчи и просто заметки -- первые выводы и наблюдения из начатков нашей политической жизни, как прежние были выводы и наблюдения из жизни бытовой. По пластичности, рельефности изложения и наглядности нравоучения некоторые басни просто шедевры в своем роде, как, например, "Карась-идеалист". В других смысл не будет всем ясен с первого раза, но и они скоро будут поняты всеми. А краткость и сжатость изложения сделают то, что мысли, в них передаваемые, и самые названия сделаются ходячими в обществе. "Игрушечного дела людишки", "Верный Трезор", "Баран непомнящий" и т. п. все это целые программы или картины известного порядка людей, мыслей и действий. Маленький рассказ: "Праздный разговор" в той сжатой форме, как он передан, принесет, по моему мнению, более ущерба губернаторской власти в глазах тех, кому то ведать надлежит, чем многочисленные Ваши сказания о помпадурах. Жаль, что в "Праздном разговоре" вы не заставили губернатора рассказать, как может быть вреден губернатор, если он при этом и выдумщик, что бывает не редко, -- расска[за]ть то, что у вас говорится о выдумщике в "Игрушечного дела людишках", тоже, кажется, о губернаторе. Не очень мне понравился Крамольников или, точнее сказать, совсем не понравилась его исповедь, его самообвинение. Можно подумать, что оно написано единственно для того, чтобы пустить читателю пыли в глаза, или в состоянии не вполне сознательном. "Отчего ты не шел прямо и не самоотвергался?" спрашивает Крамольников: "Из-под пера твоего лился протест, но ты облекал его в такую форму", и пр. А то как же, спрашивается, мог бы он иначе. При первом протесте, облеченном не в такую форму, его сослали бы туда, где Макар телят не гонял, и заградили бы навсегда ему уста. И кому какая польза была бы из такого его самоотвержения? Крамольников забывает, что нагла страна, по условиям своего исторического развития, живет не в XIX в[еке], а в XVIII, и наша литература есть только литература просветительная, учительная, а никак не протестующая в собственном смысле этого слова. Она может протестовать только против того, против чего позволит ей генерал Сидор Карпович Дворников. Вся беда нашей литературы прогрессивной состоит в том, что она не может себе никак вполне усвоить, что она тогда только и постольку только сильна, поскольку идет вполне с этим генералом и помогает ему бороться с его врагами. А генерал этот представитель реформенного дела в России со времен Петра и со времен Петра самою силою вещей влечется только к реформам и натуральный враг допетровского московского застоя. Кажется, чего лучше? Учи его, что так нельзя, -- это будет по-московски, а не по-европейски, и он пойдет с тобой, куда угодно, и потихоньку да помаленьку будет все делать, чего ты хочешь: только его не трогай. Нет,-- являются разные Балалайкины с пустыми речами такого рода: да что вы привязались к генералу Сидору Карпычу? Ведь он такой, сякой; ведь он увалень, ничего не понимает, только задерживает вас. А вы лучше одни... по-молодецки... А его... да стоит ли об нем толковать? Фюить, да и все тут. Генерал, конечно, обозлится и начинает говорить другие речи: "дай-ка я попробую с допетровскими людьми: прогрессу у нас и так много. Не лучше ли по старине?" и п[р]обует по старине. Литературе прогрессивной делается не в моготу, и всем делам делается запинка. А Балалайкин, который уверял, что дело с генералом идет так худо, так ретроградно, что хуже идти не может, спрячется тогда в свою нору, как будто ни в чем не виноват, хотя видят, что он смутил всех, что дела пошли далеко хуже с того времени, как генерал поворотил в другую сторону. Впрочем, я зарапортовался. Все это, что я говорю, к Крамольникову отношения не имеет. Он делал то, что мог делать согласно условиям времени и своей организации. И этим именно путем принес всю ту пользу, какую мог принести. Всякий другой путь только погубил бы его напрасно, лишив общество силы, сослужившей ему хорошую службу в самое трудное время его существования. Да, Крамольников, по моему мнению, раскаивается в том, что он "не самоотвергался", что "он облекал свои протесты в такую форму" и пр. Скорее, может быть, ему следовало бы раскаиваться в увлечениях противоположного свойства, если бы таковые были. Но он, кажется, имел всегда настолько силы и благоразумия, чтобы сдерживать себя от публичного выражения таких порывов в печатном слове. Я, по крайней мере, не помню ничего подобного, исключая, может быть, статьи, написанной перед Мартовской катастрофой, но и она шла косвенной полосой, скорее in partibus infidelium {Была направлена против "неверных" (лат.).}. Но довольно о Крамольникове...
Ваш Гр. Елисеев.
2
[Ноябрь -- начало декабря 1886 г.] Ялта.
Многоуважаемый
Михайло Евграфович.