Однако и тогда уже немногие поняли, что такое эта необычная форма и в чем внутреннее устремление ее автора, прежде всего мистика и визионера, всего менее только стилиста или "декадента-поэта", как говорилось в то время в интеллигентной толпе и литературном демимонде (прессе).
В "Новом Пути" появилось несколько нерешительных строк, в которых зазвучал первый робкий отзвук сочувствия: "Все это снилось мне когда-то. Лучше: грезилось мне на неверной, вспыхивающей черте, которая делит краткий сон отдохновения и вечный сон жизни... Я говорю, что это не книга. Пускай гадает сердцеведец, торопится запоздалый путник и молится монах"20.
Но самое глубокое понимание эзотерического и символического значения этой изумительной экстатической поэмы неожиданно прозвучало не в специальных органах, а в фельетонах газеты "Приднепровский край", где в двух статьях (1903 г., декабрь)21, подписанных инициалом Э., был дан столь же даровитый, как и проникновенный разбор "Второй симфонии" {Позднее мы узнали, что под этим инициалом" скрывался один из самых тонких критиков -- г. Вольфинг, на страницах той же газеты в свое время поместивший целый ряд очерков о Ницше, Мережковском, Р. Вагнере, Ганс лике и по вопросам педагогики и общественной психологии. Прискорбно, что всем этим статьям не суждено было снова появиться в более доступной и более осязательной форме.}.
Г-н Э. опытной и тонкой рукой поставил в связь эту "Симфонию" с целым рядом произведений (Ибсена, Гете, Жан-Поль Рихтера, Достоевского и др.), сущность которых вне пределов чистого художества, основное тяготение которых в "новом устремлении" в ту область будущего торжества духа, где завершится искомый уже века человечеством великий синтез философии, поэзии и религии.
В тех же замечательных статьях, представляющих собой лучшее изо всего, что когда-либо было сказано о А. Белом, г. Э. весьма тонко углубился и в вопрос новой музыкально-словесной формы, намеченной Белым.
Критик подверг специально музыкальному анализу даже самое название "симфония", выбранное поэтом-мистиком; весьма существенны его соображения по этому поводу: "Следует признать, что термин "симфония" можно допустить здесь лишь с большими оговорками; словесное искусство неспособно вполне сродниться со столь специфически сложными построениями, какие выработало искусство музыкальное; избранный автором термин надо понимать не иначе как понимаются термины: картина, портрет, в применении их к словесным описаниям и характеристикам; ни с музыкальным, ни с изобразительным искусствами слово в их формах соперничать не может, но проникновение, впитывание одним искусством элементов другого всегда было, есть и будет, вопреки всем перегородкам, которые строятся теоретиками и рушатся от первого дуновения талантливого практика, то есть -- артиста, а не ученого..."
"Смелая, почти дерзкая попытка Андрея Белого знаменательна как яркий признак проникновения поэзии элементами музыки..."
"До недавнего времени искусство слова сознательно было в близких отношениях только с изобразительными искусствами, и эстетика, главным образом, имела в виду их взаимодействие; ныне все более и более центр тяжести перемещается в музыку; музыкальность (не только в смысле звучности и метрики) становится таким же качеством произведений словесного искусства, как живописность, рельефность, картинность; вдумчивые художники, независимо от своей специальности, ясно сознают, что необходим полный пересмотр эстетики"...
Далее г. Э. указывает, что термин симфония, даже взятый с оговорками, не везде оправдан автором: "Крупнейший недостаток -- во второй симфонии часть первая является механически пристегнутой и роль ее, собственно говоря, выполняется второю"... "Первая симфония гораздо стройнее в формальном отношении, но в общем нельзя не признать, что эти произведения А. Белого скорее могли бы быть названы сюитами, нежели симфониями "...
Тем не менее автор этой статьи существенно промахнулся, говоря о вероятном будущем "симфонии" как новой формы сочетания двух смежных видов искусства. Он писал: