Крепнувший на закате и дающий всё новые побеги творческий дар Ф. Сологуба, достигшего наибольшего размаха в создании под влиянием Гоголя символизма быта в его "Мелком бесе", утонченно-искусственное, экзотически-изощренное и полуироническое творчество М. Кузмина, народно-эпическое и сказочно-фантастическое, вводящее мистику и фантастику даже в повседневный быт, творчество А, Ремизова, интуитивно-исторические, художественные миниатюры Б. Садовского, одаренного исключительным чувством пушкинской эпохи, грустно-романтическая лирика В. Гофмана и целый ряд других имен, других дарований -- составили сложный аккорд, который окончательно заглушил все звуки, исходившие из среды представителей старой школы, то есть тех направлений, которые навсегда остались в стороне от новых переживаний, исканий и достижений, принесенных символизмом.
Даже писатели с чисто реалистическим складом дарования и с духовной организацией, чуждой по существу всякой утонченности, всякой способности к эстетическому миросозерцанию, оказались под сильнейшим влиянием новой школы, оказались выбитыми из прежней позиции и вынужденными искать выхода в эклектизме и смешении стилей. Образцами таких "мистических реалистов" оказались самые видные среди "реалистов" Л, Андреев и Б. Зайцев.
Даже Арцыбашев, Куприн и другие "натуралисты" стали изощрять слог стильными заимствованиями из словаря "новой школы".
К 1908 г. значительная часть газетной прессы, этого литературного демимонда, оказалась на стороне "символистов", "модернистов", "импрессионистов", и те самые газетные клоуны, которые пять-шесть лет тому назад глумились над всяким "декадентством" без разбору, теперь с чувством гордости и удовольствия наперерыв приглашали "модернистов" на страницы своих листков.
Под влиянием эстетической и религиозной окраски литературы в обществе стали организовываться официальные, полуофициальные и частные кружки и союзы, преследующие те же символико-художественные и религиозные цели. Так, в Петербурге образовалось "Религиозно-философское общество"37, сыгравшее такую видную роль в деле борьбы за новое религиозное сознание, и так называемый "Кружок молодых"38, преследующий исключительно художественные задачи. В Москве в короткий период возник целый ряд кружков: "Религиозно-философское общество имени Вл. Соловьева"39, во главе которого стал один из самых глубоких знатоков религиозной философии вообще, в частности учения В. Соловьева, известный Г. А. Рачинский {Г. А. Рачинский редактировал полное собрание сочинений Вл. Соловьева40, близким другом и пламенным адептом которого он был с самого начала деятельности последнего. Г. А. Рачинскому же принадлежит труд редактирования 1-го полного собрания сочинения Ф. Ницше41 и несколько блестящих статей по вопросам философии, среди которых особенно известна его статья об эстетике В. Соловьева42.}, затем так называемое "Братство борьбы"43, задавшееся целями практически-общественными, выработавшее программу, близко подходящую к программе западноевропейских "христианских социалистов". Кроме них получил известность один совершенно частный кружок, задававшийся одновременно религиозно-освободительными и чисто эстетическими целями, известный под именем "Арго"; во главе этого кружка стал публицист и общественный деятель П.И.Астров44; этот кружок просуществовал около пяти лет и издал ряд литературных сборников под заглавием "Свободная совесть"45.
Из чисто художественных обществ самое большое значение приобрело "Общество свободной эстетики"46, объединившее в одной широкой программе представителей всех отраслей искусства, но совершенно чуждое всех вопросов, лишенных непосредственно художественного характера.
Во главе общества "Свободной эстетики", основанного И. И. Трояновским, стали самые видные представители различных областей искусства -- Брюсов, Серов, Корещенко и некоторые другие. Оставаясь преимущественно средством общения между самими артистами и придерживаясь строгого выбора в отношении публики, будучи в сущности обществом закрытым и полуофициальным, оно сыграло значительную роль в деле очищения вкуса и сохранения строгости стиля.
Этот пышный расцвет художественного творчества и осознания его в обществе нашел свое выражение и в быстром развитии журналистики. Вслед за "Миром искусства", "Новым Путем" и "Весами" возникли еще два журнала: "Золотое руно" и "Перевал"47, из которых первый журнал большую часть себя посвятил живописи, а второй поставил себе специальную задачу рассеять то, ни на чем, впрочем, не основанное, предубеждение, согласно которому политический радикализм считался несоизмеримым и несовместимым со служением новым формам художественности. В начале своей деятельности "Золотое руно" было органом, хотя и несоизмеримо низшим сравнительно с "Миром искусства" и "Весами", тем не менее чутко отзывавшимся на новые запросы идейной и художественной жизни; все лучшие силы приняли участие в этом журнале, и он становился одним из серьезных культурных факторов. Однако он скоро же попал в руки лиц, ничего общего с искусством не имеющих, и после ухода самых видных представителей нового искусства превратился в безразличное складочное место материалов.
Вслед за "Скорпионом" возник целый ряд других издательств, стремящихся ознакомить общество с последними явлениями иностранной литературы и пробудить собственное творчество; "Гриф", "Оры" и "Мусагет" являются наиболее видными среди идейных предприятий этого рода48. Не меньшая перемена произошла и в процессе ознакомления с иностранной современной литературой. К 1909 г. уже появился полный перевод "Цветов Зла" Ш. Бодлэра, сделанный Эллисом49, почти все произведения О. Уайльда, Мэтерлинка, целый специальный альманах бельгийских поэтов, носящий их боевой лозунг в заглавии, "Молодая Бельгия" {"Молодая Бельгия" -- сборник, посвященный памяти Ж. Роденбаха и изданный под редакцией известной переводчицы его прозы, М. Веселовской50. В этот сборник вошли переводы из Роденбаха, Верхарна, Жиро, Жилькэна, Фонтана, Жилля, Северена и других. Переводы были сделаны Эллисом, Головачевским, Ю. Веселов-ским, Тхоржевским и С. Рубановичем.}, общество уже было хорошо знакомо с лучшими вещами Э. Верхарна, переведенными В. Брюсовым51, с значительной частью сочинений К. Гамсуна и Г. Д'Аннунцио. Та бездна между Европой и Россией, с ее остановившейся литературой, которая казалась безнадежной какие-нибудь семь-восемь лет тому назад, стала быстро заравниваться, и многое, что так недавно еще шокировало непривычные глаз и ухо, стало делаться привычным, даже законным. И однако справедливость требует сказать, что это завоевание новой школы, эта победа нового стиля были в огромной степени лишь внешними, очень часто лишь маской, иногда даже сознательной ложью. Самый страшный яд разложения коренился в этом блистательном, волшебно-пышном расцвете символизма и выросших из него мистических и религиозных течений.
Покоряясь непреложному закону развития, русский символизм перешел из стадии отрицания и отверженства в противоположную, но, быть может, еще более опасную стадию монопольного господства, из строгого эзотеризма, невольного, но внутренне благотворного, в широкий и расплывчатый экзотеризм: он стал делаться модным, поверхностным, подчас даже вульгарным. Этого не могли не сознавать лучшие его представители, и вот в момент самого высшего расцвета, в эпоху полной внешней победы, внутри самого символизма, в самой его сердцевине открывается почти смертельная язва.