Уже к 1906 г. в русском символизме намечается резкий раскол между двумя школами внутри него, между индивидуалистической школой В. Брюсова и школой "сверх-индивидуалистов", берущей свое начало от Д. Мережковского и скоро выставившей своим вождем В. Иванова с его теорией "мифотворчества". Между обеими школами загорелась ожесточеннейшая полемика, этот раскол вместе с полным упадком творчества К. Бальмонта и тем невероятным потрясением всего общества от удара, который был дан революцией 1905 г. и последующей реакцией, -- нанесли целый ряд чувствительных ударов внутренним, самым интимным основам русского символизма, что было в значительной степени подготовлено и тем роковым противоречием, которое коренилось в нем с почти первых же дней его существования и заключалось в одновременном стремлении самых видных его представителей и к индивидуализму, и к соборности, и к эстетизму, и к общественности {Самым ярким представителем и воплощением этого противоречия являются Д. Мережковский и З. Гиппиус, всего ближе стоявшая в своей лирике к чистому типу "декаданса" и в то же время с глубокой искренностью воспринявшая общественно-мистические воззрения Достоевского.}. Пока были общие враги, это внутреннее противоречие не выявлялось, но при внешней победе оно мгновенно всплыло наружу. Прежде единый -- символизм теперь распался на "индивидуалистический" (неоидеалистический) и на "реалистический символизм", наиболее крайние представители которого дошли до чистой церковности и теократизма. К моменту выхода "Пепла" эта полемика двух школ достигла высшей точки напряжения и немало содействовала возникновению того небывалого хаоса слов и понятий, в который стала превращаться вся область журналистики.
Подробный очерк русской журналистики за последний период я откладываю до следующего тома моей работы, обязуясь тогда же разобрать и блестящую публицистическую деятельность А. Белого со всей сложностью ее философских, мистических и эстетических оттенков, теперь же мне важно отметить, что положение А. Белого в момент распри двух школ оказалось совершенно исключительным. С одной стороны, глубочайшая внутренняя связь с Ницше и глубокое понимание теории символизма заставляло его быть прочно связанным с заветами индивидуалистической эстетики, с другой стороны, он был одним из первых, до срока заговоривших о "преодолении индивидуализма", первым, провидевшим нового человека во всей его сложной цельности, первым, на языке художественных символов заговорившим о мистическом служении. Самые заветные идеи и лозунги его скоро оказались оторванными от той единственно прекрасной формы их, которую создала, точнее, стала создавать его поэтика и теоретически обосновывать его своеобразная гносеология. Его учитель Д. Мережковский из "первого символиста" тогда окончательно уже превратился в церковника и догматика, его соратник по "Весам" В. Иванов, исходивший из дионисизма, определенно выступил против идеалистического символизма и через теорию "мифотворчества" пришел к полному осуждению и отрицанию эстетизма -- индивидуализма; один из самых близких ему по духу лириков А. Блок в своем "Балаганчике" грубо и цинично стал глумиться над тем культом Вечной Женственности, которая интимно роднила их лиры. К той же эпохе хаоса и внутреннего раскола относится и сомнительная по своим приемам попытка Г. Чулкова примирить оба противоположные течения и создать самый жалкий компромисс под громким названием "мистического анархизма" {Вся эта попытка носила характер литературного скандала и, как известно, закончилась письменным отречением почти всех завербованных г. Чулковым в свои последователи52.}.
Такова была обстановка, при которой появилась на свет вторая книга лирики А. Белого "Пепел". Немного позже в предисловии к третьей книге лирики ("Урна") сам поэт такими словами охарактеризовал "Пепел": ""Пепел" -- книга самосожжения и смерти" -- и далее с удивительной проницательностью указал ту внутреннюю, сокровенную причину, которая повлекла эту необходимость самосожжения: "Мир, до срока постигнутый в золоте и лазури, бросает в пропасть того, кто его так постигает, минуя оккультный путь: мир сгорает, рассыпаясь Пеплом; вместе с ним сгорает и постигающий".
Разбирая "Золото в лазури", мы отметили основную психологическую и мистическую ошибку этой книги, она оказалась общей с той ошибкой во внутренней и потому и внешней (в конструировании будущего) перспективе, которая пронизала собой "симфонии" А. Белого. "Кубок метелей" вместе с "Пеплом" явились учетом последствий этой ошибки в планах созерцания, осознанием преждевременности сказанного до срока и "до срока постигнутого в золоте и лазури". Конечно, "Пепел" далеко не достигает глубины, интимности и сосредоточенности переживаний и сокровенности символов "Кубка метелей", в отношении к которому "Пепел" остается "периферичным", по собственному заявлению автора (в предисловии к "Пеплу"). Это не мешает, однако, "Пеплу" быть глубоко символическим созданием в том специфическом смысле этого слова, который мы находим в его собственном толковании символизма. В том же предисловии к "Пеплу" А. Белый говорит: "Своеобразное соединение художественного переживания с внутренним велением долга определяет путь художника, создает из него символиста"... И далее: "Эзотеризм присущ искусству, под маской (эстетической формой) таится указание на то, что самое искусство есть один из путей достижения высших целей".
Насыщенность "Пепла" именно этими переживаниями и дает нам право рассматривать его как книгу символов, имеющих эзотерическое значение, в последнем счете значение интимной исповеди мистика-поэта, высказанную в форме соответственно-гармонирующих с его внутренним миром образов. Низвергнутый теперь поэт сам стал иным, он увидел мир с иной стороны, то есть перед ним раскрылся иной, новый мир, прежде незамечаемый и чуждый ему, теперь мучительно родной и дорогой беспредельно.
Поэт-отверженник увидел, понял и полюбил отверженных, обреченный -- обреченных, гибнущий -- тех, кто погибает, оскорбленный, измученный, отвергающий все -- тех, кто влачится за чертой жизни.
В "Пепле" первое же стихотворение "Отчаянье" с самых первых же строк и каждой строкой, хватая за сердце и звуча до странности по-новому, по-иному, чем до сих пор звучали струны лирики А. Белого, рыдая и занывая, как заунывная гитара, сразу схватывает ту основную ноту, которая проходит через всю книгу.
"Отчаянье" -- эпиграф, основной аккорд и как бы интродукция к этой книге песен, книге безнадежности, безумия и отчаяния, книге беспредельной юдоли, книге явных проклятий родине и тихой, тайной молитвы за нее. Вот оно:
Довольно: не жди, не надейся --
Рассейся, мой бедный народ.