Я в камнях промучился долго,
И в них загубил я свой век.
Прими меня, матушка Волга,
Царица великая рек!
Сравнивая этот песенник В. Брюсова с народной лирикой А. Белого, невольно замечаешь разницу между ними в самом объекте творчества. Брюсов, как преимущественно поэт городской психологии, схватил именно те черты городского быта, которые ускользнули от А. Белого; последний в своей городской лирике обратил почти исключительное внимание на чуждый повседневной обыденности городской быт; его город -- город, живущий необычно-напряженной, безумной жизнью, город предреволюционного момента.
А. Белый особенно заинтересовался аристократическим вырождением города, а в массе городского населения выдвинул революционного рабочего, оставив без внимания среднетипический, повседневный быт и стиль городского фабричного и мещанского слоя.
В общем народная лирика Брюсова и Белого дополняют друг друга.
Преимущественно деревенская поэзия А. Белого восполняет и оттеняет преимущественно городскую лирику В. Брюсова, причем большая непосредственность, субъективность и экстатичность А. Белого более соответствует безыскусственной деревенской, все еще патриархальной песне сельской, а большая сознательная объективность и более утонченная искусственность Брюсова -- уже наполовину утратившей патриархальную девственность песне города.
Даже в пределах чисто городских мотивов А. Белый и Брюсов, как народные поэты, дружно дополняют друг друга, -- обыденно-бытовой мещанин и фабричный рабочий (полупролетарий) брюсовской песни {Особенно типичным примером является знаменитый "Каменщик" В. Брюсова.} превращается у Белого в исключительного, выражающего психологию острого революционного периода, "сознательного товарища", ярко-революционного пролетария. Оба эти типа решительно противоположны в творчестве обоих поэтов, столь же противоположны, как и в самой современной, во всем противоречивой русской действительности. Если брюсовский "каменщик" в своем белом фартуке, этой эмблеме кастового отверженства, выдержан как цельный тип социального пасынка, столь же хорошо "все знающего", как и неспособного на какой-либо протест ("Сами все знаем; молчи!")65, то пролетарий А. Белого, напротив, изображается им не иначе как в момент революционного действия, подчас даже в несколько утрированном виде, под плещущими красными "стягами", проносящим "тучи кровавых знамен".
Глуше напев похорон.