"Озаглавливая свою первую книгу стихов "Золото в лазури", я вовсе не соединял с этой юношеской, во многом несовершенной книгой того символического смысла, который носит ее заглавие. "Лазурь" -- символ высоких посвящений... Мир, до срока постигнутый в золоте и лазури, бросает в пропасть того, кто его так постигает, минуя оккультный путь: мир сгорает, рассыпаясь пеплом; вместе с ним сгорает и постигающий, чтобы восстать из мертвых для деятельного пути.
"Пепел" -- книга самосожжения и смерти; но сама смерть только завеса, закрывающая горизонты дальнего, чтобы найти их в ближнем.
В "Урне" я собираю свой собственный пепел, чтобы он не заслонял света моему живому "я".
Мертвое "я" заключено в "Урну", и другое, живое "я" пробуждается во мне к истинному. Еще "Золото в лазури" далеко от меня... в будущем. Закатная лазурь запятнана прахом и дымом: и только ночная синева омывает росами прах... К утру, быть может, лазурь очистится"...
В этих словах исповеди важно и знаменательно не только то, что сам поэт осознал и учел самый факт и причину своего падения (что само по себе есть уже начало выздоровления), но также и особенно то, что он сам признает свой первоначальный, исключительно-экстатический, субъективно-лирический и непосредственно-символический путь искания преждевременным ("до срока"), чрезмерно-дерзновенным и чуждым последнего магического знания.
Теперь поэт и мистик, всегда боровшиеся в А. Белом, сознали всю громадность своей ошибки, признали необходимость прохождения через завесу Смерти, стали строго созерцать всю великую лестницу магического восхождения, лестницу, о числе ступеней которой не дано знать. Обращаясь к будущему уже с надеждой, поэт еще не может стереть с сияющей в далеком будущем лазури пятен "праха и дыма"; теперь он говорит уже с несвойственной ему осторожностью: "К утру лазурь, быть может, очистится!" Основной вывод отсюда тот, что поэт, жаждущий лицезрения последней тайны, не может и не должен оставаться только поэтом, он или должен остановиться на пути магического восхождения, или зажечь в себе пламя магического ведения и служения, оплодотворить свое вдохновение золотыми посевами единого великого пути.
Все, что было нами сказано раньше еще по поводу "симфоний" об отношении символизма и оккультизма, все это снова вырастает на лучших страницах "Урны".
Здесь мы не будем возвращаться к уже сказанному; мы отметим лишь тот факт, что в "Урне", в отделе "Думы", среди цикла философско-мистических вещей встречается одно стихотворение, непосредственно переходящее из символического созерцания в формулу магического, призывающего заклятия. Оно знаменует возрождение живого "я" поэта и заключение в урну того "мертвого я", которое испепелилось перед нами; это заклятие обращено к одному из семи "Планетных духов" Пи-Рею, и последнее обстоятельство весьма знаменательно. Вот это магическое призывание:
"Наин" -- святый гиероглиф:
"Наин" -- магическое слово;