Елена стояла, какъ всегда, вся подавшись къ сестрѣ, и въ свѣтѣ лампы словно тѣни бродили по ея лицу.
-- Честная я была, барыня,-- вѣрьте слову! А люди-то не честные и не хотятъ, чтобы промежду нихъ честная жила, и непереносно имъ, чтобы человѣкъ на свой строй, самъ по себѣ, не какъ всѣ жилъ... Въ кухарки, помню, къ старому генералу поступила,-- соберутся на базарѣ другія кухарки и начинаютъ:-- "Ты какіе счета ставишь? До тебя Марья жила,-- лавочку на базарѣ открыла -- а послѣ тебя какъ служить?" -- Такъ выходило, что противъ своихъ товарокъ не хорошо поступаю... Въ больницу разъ поступила, въ сидѣлки. Такъ полюбилось, кажется, и не ушла бы! И кто труднѣе болѣетъ, тотъ мнѣ и любѣе; вечеръ придетъ, книжки имъ читаю разныя,-- всѣ рады. Тоже сидѣлки говорить стали:
-- "Ты, говорятъ, намъ жить не даешь! Больные какую манеру завели, чтобы мы по ночамъ не спали, этакъ и служить нельзя!" Прямо говорятъ:-- "Ты уходи... какъ никакъ изведемъ тебя, подъ статью подведемъ, казенное бѣлье въ сундукъ къ тебѣ подкинемъ".
-- Металась я, металась, гдѣ-гдѣ не была -- и бураки рыла, и на табачныхъ фабрикахъ работала, на пароходахъ по Черному морю судомойкой ѣздила,-- все скучно, барыня, нѣтъ моей душѣ радости! И на мѣста становилась,-- стала выбирать, чтобы не къ своимъ, не къ русскимъ поступать,-- у кого, у кого не жила! -- и у армянъ, и у грековъ, и у французовъ,-- все мнѣ хотѣлось узнать, какъ другіе, не ваши люди живутъ, какой законъ у нихъ, какая вѣра... У Гольдберговъ, евреевъ, вотъ какъ у васъ же, нѣсколько разъ служила; какъ тамъ любили меня -- особенно ребятишки! Вотъ, барыня, гдѣ дѣтей-то любятъ! -- то свѣтлыя, то темныя тѣни мѣнялись на лицѣ Елены.-- А не хотѣла, какъ другія жить. Интересу не было: деньги, напримѣръ, или, скажемъ, одежа, или, напримѣръ, хвастаются другія: у меня такой, у меня вотъ какой. Скучно мнѣ... И мечту имѣла... Чтобы что-нибудь почуднѣе, барыня,-- засмѣялась она -- понеобыкновеннѣе, ни на кого не похоже... Вотъ на Кавказъ, помните, уѣхала, думала ни вѣсть что. Какой со мной случай былъ! Вѣрите ли -- глухимъ шопотомъ заговорила она,-- отъ вашихъ тогда ушла,-- въ аулѣ жила, съ кабардинцемъ съ Сентъ-Магометомъ, все потому, что джигитъ онъ былъ, конь вороной, съ винтовкой за плечами по ночамъ выѣзжалъ, думала -- на темное дѣло, на страшное дѣло, голову сложить... Все себя обманывала. А онъ просто баранту коробчилъ.
И опять засіяло лицо ея, и блаженная улыбка задрожала на губахъ, и зазвенѣлъ голосъ. Говоритъ она:
-- Барыня! Барыня! Въ Одессѣ... нашли меня братья, изъ грязи подняли, пріютили меня сирую, одинокую, согрѣли мою душу холодную, свѣтомъ просвѣтили заблудшую, грѣшную... Пришла къ нимъ на собраніе, гимны пѣли, словно про меня пѣли:
Малый свѣточъ пусть ясный
Свѣтъ на море жизни льетъ!
Можетъ быть, изъ тьмы опасной
Онъ кого-нибудь спасетъ.