-- Поѣдемте, баринъ, гулять.
И мы ѣдемъ и, когда переѣзжаемъ порогъ выходной двери, черезъ который раньше такъ бурно перескакивало мое кресло, мы перебираемся мягко и осторожно. И "гуляемъ" не только въ садикѣ, а выѣзжаемъ за ворота и спускаемся къ рѣчкѣ, и любуемся на зеленый лѣсокъ...
-- Правда, Федоръ -- какъ-то разъ спрашиваю я его:-- вамъ нельзя ужъ пѣсни спивать?
-- Ни... Молитвы можно, гимны.
-- И табакъ бросили?
-- Кинувъ.
-- Трудно вамъ, Федоръ?
Онъ нѣкоторое время молчитъ.
-- Трудно...-- и добавляетъ:-- было...
Я оборачиваю назадъ голову и убѣждаюсь, что -- было. У него нѣтъ того восторженно счастливаго выраженія Олены, лицо у него задумчивое, но ясное, спокойное. И что-то новое въ немъ, неуловимо новое, нѣтъ той старой лихости, той ежечасной готовности къ бою,-- было новое тонкое, интеллигентное.