Изъ заграничныхъ воспоминаній.
"Есть три части свѣта: Европа, Африка и Корсика..." *)
*) Такъ началъ свою лекцію корсиканскій крестьянинъ, пришедшій къ убѣжденію, что всѣ астрономы врутъ, утверждая, что земля кругла, и приѣхавшій изъ своей деревни въ Бастіа, чтобы просвѣтить горожанъ насчеть этой истины.
Я подъѣзжалъ къ Бастіа въ пятомъ часу утра. На молу горѣли одинокіе желтые огни, за ними темнѣли какія-то тяжелыя, безформенныя массы, а еще выше, на блѣдноватомъ небѣ, смутно вырисовывалась извитая линія уходившихъ вдаль горъ. Островъ казался темнымъ, угрюмымъ и странно молчаливымъ. Не было обычной суеты на набережной, тихо отдавались приказанія съ парохода, безшумно исполнялись они, и кучка людей, дожидавшихся парохода, словно чего-то остерегаясь, пониженными голосами переговаривалась съ стоявшими на палубѣ людьми, которыхъ они ждали. Только волны, гнавшіяся за нами отъ Ниццы, угрюмо и глухо бились о стѣны мола, не пускавшаго ихъ. Я окликнулъ моего знакомаго, который долженъ былъ встрѣтить меня; онъ отвѣтилъ тѣмъ-же осторожнымъ полушепотомъ.
Чуть брезжило, медленно расползались и свѣтлѣли предразсвѣтные сумерки. Мы долго шли. Предъ нами тянулись неуклюжіе шестиэтажные дома, голые, безъ украшеній, какіе-то ободранные старые дома изъ сѣрыхъ и темныхъ камней, словно источенныхъ червями, изъѣденныхъ морскими брызгами... И былъ вырѣзанъ на одномъ изъ нихъ 1526-й годъ. Надъ ними высились такіе-же голые ободранные дома, и всѣ лѣзли въ гору, нагромождаясь другъ на друга, образуя безформенную массу старыхъ камней. Было холодно, сыро и темно въ узкихъ, высокихъ корридорахъ-улицахъ, и старые дома сумрачно слѣдили за нами окнами.
Мнѣ хотѣлось поскорѣе отправиться вглубь острова, и мы выѣхали изъ Бастіа съ первымъ утреннимъ поѣздомъ. Взошло солнце на безоблачномъ небѣ, и все кругомъ стало свѣтло и красиво. Слѣва сверкало широкое море, справа крутыми склонами поднималась цѣпь горъ, покрытыхъ виноградниками, огородами. фруктовыми садами, изрѣдка -- городками-деревнями, расположившимися высоко надъ моремъ, какъ кучки сгрудившихся сѣрыхъ камней.
Впереди горы сдвигались, громоздились выше и выше, и ослѣпительно блестѣлъ бѣлый снѣгъ на далекихъ вершинахъ... Воздухъ былъ удивительно чистъ и прозраченъ, даль казалась очень близка, и все выступало ярко и выпукло -- голубое небо, бѣлый снѣгъ, сѣрыя скалы, одинокая зеленая сосна. Мы ѣхали широкими долинами, врѣзывались въ темныя горныя ущелья,-- мимо насъ шли сѣрыя скалы, тянулись безконечные каштановые лѣса -- и снова вырывались въ широкія долины, гдѣ сверкало широкое море, сіялъ бѣлый снѣгъ на голубомъ небѣ, гдѣ было свѣтло и красиво. Красота была холодная, дикая, безлюдная и безмолвная: долины были мало обработаны, не было человѣка въ каштановыхъ лѣсахъ. Люди были тамъ, въ сѣрыхъ камняхъ, высоко надъ долинами, откуда видно, не плывутъ-ли къ берегу вражьи лодки, не крадется-ли снизу врагъ между колючими кустарниками. И, повидимому, они все еще опасаются, все боятся спуститься въ широкія долины, въ каштановые лѣса. Желѣзнодорожныя станціи безлюдны и одиноки и не успѣли сдѣлаться маленькими центрами, стягивающими къ себѣ жизнь; жизнь еще тамъ, на высокихъ горахъ, откуда люди приходятъ, чтобы проѣхать въ другія горы, и снова возвращаются въ свои тѣсныя деревушки, въ свои темные, неуютные дома, которые, кажется, все такіе же, какъ 500 лѣтъ назадъ, когда люди забрались въ горы, отъ чужихъ людей, бродявшихъ по морю, коробки-дома,-- даже и тѣ, которые выстроены недавно -- съ голыми фасадами, безъ украшеній, угрюмы и неуютны. Не вьются розы и глициніи по балконамъ, нѣтъ парка кругомъ дома, нѣтъ пальмъ и эвкалиптовъ, куртинъ цвѣтовъ,-- только то, что полезно, что можно съѣсть, промѣнять, продать,-- огородъ, виноградникъ, апельсины, цедра,-- недавнее богатство Корсики. Нѣтъ красокъ, мало цвѣтовъ, нѣтъ той красоты, радости и жизни человѣческаго жилья, которыя видать рядомъ,-- въ Италіи, горной Франціи. Все суровое... строгое, однотонное. И была зима. Трава была блеклая, каштаны стояли голые и были печальны, какъ всегда печальны зимой голыя деревья.
Долины встрѣчались все рѣже и были уже, горы сдвигались тѣснѣе, снѣжныя вершины вставали выше и подходили ближе,-- исчезло широко-просторное море, и стало узко и тѣсно въ горахъ. Мы долго шли въ глубинѣ острова въ узкомъ ущельи къ тѣмъ, свѣтившимся бѣлымъ снѣгомъ, вершинамъ. Тамъ было совсѣмъ пустынно и безлюдно. Изрѣдка встрѣтится женщина въ темномъ платьѣ съ вязанкой дровъ на головѣ, старикъ съ сѣдѣющей бородой, бредущій неизвѣстно откуда и неизвѣстно куда. За два часа ходьбы мы не встрѣтили ни одного дома, ни кусочка обработанной земли. Голые каштаны протягиваютъ свои озябшіе сучья, вверху тянутся сосны, темныя, густоиглыя, глубоко вонзившіяся крючковатыми корнями въ сѣрыя скалы; голубой потокъ съ бѣлыми брызгами рвался въ каменномъ ложѣ межаду нагроможденными обломками скалъ, и несся по ущелью глухой говоръ, тревожный и угрожающій.
Мы вернулись завтракать въ Кортэ. Скала -- сѣрая и темная, на скалѣ крѣпость, словно продолженіе той-же скалы, тѣхъ-же камней; тамъ пропасть, обрывистая и страшная, на днѣ бьется сильный потокъ, за потокомъ тянутся высокія горы съ снѣговыми вершинами; а по другую сторону вплотную прижался къ скалѣ узенькими уличками маленькій городокъ,-- все та-же куча камней, такой-же угрюмый и темный. Идетъ, извиваясь между уступами скалъ и прилѣпившимися къ скаламъ домиками, узенькая уличка; она скрывается подъ домомъ, выходитъ на свѣтъ, снова скрывается старыми ступенями, неровными, истертыми человѣческими ногами, спускается на городскую площадь величиной въ нашъ концертный залъ, гдѣ стоитъ старый ободранный домъ, изрѣшетенный пулями, въ которомъ двѣсти лѣтъ назадъ два дня оборонялась отъ нападенія жена предводителя одного изъ корсиканскихъ партій.
И опять нигдѣ нѣтъ садика, цвѣточка, красиваго дома, обвитыхъ балконовъ, какой нибудь попытки украсить свое жилище. И все угрюмо молчитъ. Ни пѣсенъ, ни музыки. Ни изъ одного дома не несется звукъ рояля, не звенитъ въ кафе мандолина, не мурлычетъ пѣсню человѣкъ за работой, не свиститъ по французски уличный фланеръ.