А потомъ солнце зашло за горы, темный покровъ нависъ надъ землей, и стало темно въ горахъ, дико и мрачно въ пустынныхъ долинахъ. И шелъ говоръ внизу, между скалами,-- глухой и тревожный.
На станціяхъ входили и выходили люди. Предо мной сидѣлъ въ вагонѣ третьяго класса бандитъ. Онъ былъ такъ похожъ на только что купленную въ Бастіа carte-postale съ портретомъ бандита, что мнѣ только тутъ пришло въ голову, какъ-же это возможно снимать живого бандита въ полномъ вооруженіи въ бастіанской фотографіи, и я невольно подумалъ, что именно мой визави служилъ моделью для фотографа, выбравшаго лицо пострашнѣе, чтобы иностранцы охотнѣе покупали. "Бандитъ" былъ въ полномъ вооруженіи, съ ружьемъ въ рукахъ, съ патронташемъ на темномъ костюмѣ. У него была большая черная, начинавшая сѣдѣть съ краевъ, борода, выпуклыя надбровныя дуги и тяжелый упорный взглядъ глубоко посаженныхъ черныхъ глазъ.
Онъ любезно разговаривалъ съ моимъ спутникомъ, давно живущимъ на Корсикѣ и умѣющимъ говорить по корсикански, и тогда лицо не казалось страшнымъ; но, когда онъ замолчалъ, темная тѣнь легла на его лицо, глаза ушли глубже и тяжелыя брови сурово сдвинулись, и весь онъ сдѣлался суровый, важный и,-- я не умѣю лучше выразиться,-- величественный...
Я все разсматривалъ его и удивлялся, откуда могло явиться такое лицо тутъ, рядомъ съ Ниццей, на перекресткѣ большой средиземной дороги, такъ не похожее на итальянскія и французскія лица, и мнѣ вспомнился Кавказъ, какія-то древнія восточныя лица, видѣнный на какой-то картинѣ волхвъ, поклоняющійся Христу. Потомъ бандитъ ушелъ, и явились женщины въ темныхъ платьяхъ, съ молодыми глазами и старыми лицами, потомъ опять входили и выходили корсиканцы, важные, съ медлительными движеніями, съ короткими фразами. Слишкомъ часто попадаются ружья, и мнѣ начинаетъ думаться, что они берутся для важности и что они такая-же принадлежность корсиканца, какъ у насъ палка или зонтикъ.
Я встрѣтилъ веселыхъ смѣющихся людей. Это была компанія, очевидно, городскихъ бастіанскихъ жителей,-- двое молодыхъ людей и двѣ дамы -- одна, вѣроятно, дѣвушка съ краснымъ цвѣточкомъ въ золотисто-рыжахъ волосахъ -- обѣ въ черныхъ платьяхъ, въ черныхъ мантильяхъ, въ черныхъ шляпкахъ. Компанія веселилась, смѣялась, въ особенности былъ веселъ и все время смѣшилъ дамъ, блестѣлъ глазами и сверкалъ бѣлыми зубами одинъ изъ молодыхъ людей, бритый, съ черненькими усиками, въ сѣромъ элегантномъ костюмѣ съ яркимъ галстухомъ. Но вотъ онъ откинулся въ уголъ и замолчалъ, и нельзя была узнать за минуту передъ тѣмъ смѣющагося, оживленнаго лица: рѣзко очерченныя брови сурово сдвинулись, строгой складкой сложились изогнутыя губы, темная тѣнь легла на лицо. Мой спутникъ отмѣчаетъ мнѣ наиболѣе характерныя корсиканскія лица, указываетъ французовъ, итальянцевъ. На какой-то станціи изъ другого отдѣленія къ намъ перешелъ итальянецъ-рабочій и тотчасъ же началъ жаловаться, что корсиканцы въ его отдѣленіи не хотѣли съ нимъ разговаривать, и сейчасъ же предъявилъ моему спутнику свой билетъ третьяго класса и рекомендательное письмо отъ своихъ родныхъ въ Аяччіо, куда онъ ѣхалъ искать земляной работы. Онъ былъ такой же, плохо одѣтый, грязный и жалкій, какъ русскій крестьянинъ, ѣдущій на косьбу; при каждой остановкѣ спрашивалъ, не Аяччіо-ли это, не пропустить бы ему; и въ довершеніе сходства вынулъ изъ грязнаго мѣшка запыленный кусокъ хлѣба и началъ ѣсть голодными зубами. Онъ былъ такъ жалокъ и такъ рѣзко выдѣлялся своими жалобами и говорливостью среди молчаливыхъ и важныхъ корсиканскихъ лицъ. А мой товарищъ разсказывалъ мнѣ, что они, итальянцы, обрабатываютъ здѣсь землю корсиканскимъ мужикамъ, считающимъ работу въ полѣ не вполнѣ приличнымъ для себя дѣломъ, и привелъ одно мѣсто изъ vocero {Причитаніе.}, гдѣ врагу бросается въ лицо, какъ постыднѣйшее обвиненіе, то обстоятельство, что онъ работалъ "на чужомъ полѣ". Онъ сообщилъ мнѣ далѣе, что итальянецъ, этотъ разбойникъ и любитель поножовщины, оробѣлъ здѣсь въ Корсикѣ, и свои ножи, которые онъ такъ свободно пускаетъ въ обращеніе у себя дома, въ Швейцаріи, Франціи, не рискуетъ пробовать на корсиканцахъ, и когда однажды онъ спросилъ объ этомъ знакомаго корсиканца,тотъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ и отвѣтилъ:
-- Желалъ бы я видѣть, чтобы итальянецъ попробовалъ ударить ножомъ корсиканца! -- и больше не сталъ разговаривать.
На обратномъ пути мнѣ уже не нужно было спрашивать моего спутника, кто корсиканецъ, кто французъ, кто итальянецъ,-- такъ рѣзки и оригинальны, такъ не похожи на своихъ сосѣдей корсиканскія лица. И, подводя итоги пережитому дню въ угрюмомъ, молчаливомъ корсиканскомъ вагонѣ, я невольно вспоминалъ такой же третьеклассный французскій вагонъ и то французское острословіе, ту неудержимую потребность общенія, которыя чувствуются тамъ. Вспоминалъ я и итальянца, на его родинѣ,-- говорящаго на сценѣ, на эстрадѣ, экспансивнаго, изящнаго, съ благородными манерами, пластичными жестами.
И чѣмъ больше всматриваюсь я въ корсиканскія лица, тѣмъ болѣе прихожу къ убѣжденію, что характерны они не тогда, когда говорятъ, а тогда, когда молчатъ, когда ложится на нихъ та темная и строгая тѣнь.
И одѣты они въ черное.-- За цѣлый день я не видѣлъ ни одной женщины въ свѣтломъ платьѣ, въ свѣтлой шляпкѣ. Я видѣлъ молодыхъ и старыхъ, дѣвушекъ и женщинъ, блондинокъ и брюнетокъ -- и всѣ онѣ были въ черномъ, и это темное однотоннымъ траурнымъ флеромъ ложится на женскія лица.
Мы пріѣхали въ Бастіа вечеромъ, когда начинаются дѣла и городскія улицы полны людьми. Ихъ много было и на улицахъ Бастіа, но улицы не сдѣлались веселѣе и оживленнѣе. Все темное все молчитъ. Не слышно громкаго смѣха, веселыхъ разговоровъ, не звучитъ музыка, и въ молчащемъ городѣ было что-то жуткое и настороженное.