Буря разыгрывалась. Пассажиры, тотчасъ по выходѣ въ море, окрылись въ свои каюты, матросы пробирались ползкомъ, хватаясь на тюки. Бѣжали сѣдыя темныя волны; бѣжали низко надъ моремъ, лохматыя, какъ птицы съ темными крыльями, облака; бѣжалъ блѣдный двурогій мѣсяцъ, ураганъ свистѣлъ по пустой палубѣ. Спускалась ночь, было мрачно и дико кругомъ. Дикій и безлюдный долго тянулся предо мной сумрачный гористый берегъ, не видно было огоньковъ деревень и городовъ, только одинокій красный огонь пламенѣлъ на темной горѣ, высоко надъ землей, потухая и вспыхивая... Казалось, изъ глубины острова сквозь гору гнѣвно смотрѣлъ на насъ чей-то кровавый глазъ.
И когда островъ скрылся,-- не знаю почему -- предо мной вдругъ всталъ образъ Наполеона, этого великаго темнаго корсиканскаго сверхъ-человѣка, и подошелъ ближе и сталъ понятнѣе мнѣ близкимъ и совершенно новымъ пониманіемъ.
То былъ совсѣмъ не сверхъ-человѣкъ, а просто корсиканецъ и только корсикавецъ...
Я никогда не испытывалъ, если не считать переѣзда черезъ русскую границу, такого страннаго ощущенія, какъ на другое утро, когда я сходилъ на набережную Ниццы. Мнѣ показалось странно свѣтло въ Ниццѣ, странно шумно и людно, казалось, что я ѣхалъ не одиннадцать часовъ, а безконечно долго изъ страны, лежащей безконечно далеко, что я былъ въ жизни давно умершей, про которую я давно, страшно давно читалъ въ какихъ-то сказаніяхъ, легендахъ, сагахъ,-- что я былъ въ другой части цвѣта.
"Русское Богатство", No 3, 1904.