Такъ описываетъ она свое Шлиссельбургское настроеніе въ письмѣ къ Архангельскимъ ссыльнымъ. Она говоритъ о солдатѣ изъ картины Верещагина "На Шипкѣ": "Смѣна не приходить... и не придетъ никогда! А снѣжный буранъ крутится, вьется и понемногу засыпаетъ забытаго... по колѣна... пo грудь... и съ головой... И только штыкъ виднѣется изъ-подъ сугроба, свидѣтельствуя, что долгъ исполненъ до конца. Такъ жили мы, годъ за годомъ, и тюремная жизнь, какъ снѣгомъ, покрывала наши надежды, ожиданія и даже воспоминанія, которыя тускнѣли и стирались... Мы ждали смѣны, ждали новыхъ товарищей, новыхъ молодыхъ силъ... Но все было тщетно: мы старѣлись, изживали свою жизнь -- а смѣны все не было и не было!"
Она была увѣрена, что все кончено, что изъ сугробовъ Шлиссельбургской тюрьмы нѣтъ выхода, и что смѣна не придетъ. Это было долго (двадцать лѣтъ), такъ долго и такъ было трудно примиреніе и добытое тяжкими жертвами спокойствіе, что, когда смѣна пришла, -- не чувство радости, не восторгъ предъ свободой проснулись въ заморенной душѣ, а страшная боль, какъ отъ вскрывшихся ранъ, какъ та жестокая, невыносимая боль, которую испытываютъ замерзшіе люди, когда ихъ приводятъ къ жизни...
..."И вдругъ! опять ударъ въ замкнутую дверь", -- пишетъ она П. Ф. Якубовичу. "Ахъ, И. Ф., когда человѣкъ уже рѣшилъ, что все кончено, и примирился съ этимъ, отказался жить, то быть вновь разбуженнымъ крикомъ "живи!" -- это цѣлая трагедія, мука, отъ которой даже и сейчасъ я не могу освободиться"...
У меня почти нѣтъ личныхъ воспоминаній о Вѣрѣ Николаевнѣ -- я мало знакомъ былъ съ ней. Я помню ее въ 76 году: вскорѣ послѣ возвращенія своего изъ-за границы, она заходила ко мнѣ не надолго по дѣлу. Мелькомъ видѣлъ ее еще разъ въ ту же зиму. И у меня не осталось въ памяти ни словъ, ни жестовъ, ни тембра голоса, -- ярко осталось только жизнерадостное, свѣтлое, озаренное лицо. Оно такъ выдѣлилось изъ другихъ лицъ и осталось такъ ярко у меня, что я и теперь узналъ бы въ толпѣ, на улицѣ, то лицо 76-го года... А потомъ я знаю другое лицо, которое знаютъ всѣ, -- лицо 83-го года въ Петербургской тюрьмѣ, передъ судомъ... И я долго и упорно смотрю на эти опущенные углы рта, строгіе глаза и сурово сложенный лобъ, на это потемнѣвшее лицо съ трагическимъ отблескомъ, стараюсь вспомнить то свѣтлое, озаренное прекрасное лицо -- и мнѣ трудно вспомнить его. Мнѣ кажется, цѣлая пропасть легла между этими двумя лицами, и что въ этомъ вся біографія Вѣры Николаевны. И это прекрасное другой трагической красотой лицо кажется мнѣ символомъ. Въ этихъ двухъ лицахъ -- все движеніе 70-хъ годовъ.
С. Елпатьевскій.
