Нерѣдко предѣлъ всѣхъ мечтаній!"
Подробности жизни узниковъ Шлиссельбургской крѣпости достаточно извѣстны. Я не буду говорить о разнообразныхъ методахъ мучительства, на которые было такъ богато мыслью правительство, и которые примѣнялись по отношенію къ заключеннымъ, -- они извѣстны; и, если дѣлать характеристику" я остановился бы на подробности, на мелочи, такъ какъ мелочи, изъ которыхъ складывается жизнь, быть можетъ, наиболѣе характеризуютъ ее: два года В. Н. не давали гребенки причесываться...
Тамъ была жизнь, большая жизнь. Тамъ умирали люди, и живые люди слушали, прислушивались, какъ стонетъ и послѣднимъ кашлемъ кашляетъ умирающій человѣкъ. Тамъ наглые люди нагло оскорбляли безоружныхъ, беззащитныхъ людей; тамъ люди сжигали себя. Туда привозили людей съ воли затѣмъ, чтобы повѣсить въ стѣнахъ крѣпости и тайкомъ сравнять съ землей безвѣстныя могилы. Тамъ была жизнь, были и радости, увлеченія. Блѣдный лучъ солнца заглядывалъ порой и въ темныя стѣны живой могилы; не очень много и не слишкомъ часто, но и жители шлиссельбургской тюрьмы испытывали "пріятныя волненія, которыя возникаютъ при видѣ такихъ ординарныхъ вещей, какъ облако или голубое небо (Восп. М. В. Новорусскаго)". Расцвѣтали цвѣты на грядкахъ, -- простенькіе цвѣточки Фроленка, горѣлъ махровый макъ Поливанова. Тамъ росли настоящіе зеленые овощи, настоящая рѣпа, морковь и капуста, крыжовникъ и малина, тамъ росъ конспиративный табакъ, и люди увлекались табачною фабрикой и винокуреннымъ заводомъ, разводили цыплятъ и куръ. Была химія, была математика, была астрономія, были лекціи, иллюзія науки... И со страницъ старыхъ журналовъ изрѣдка заглядывала блѣдная русская жизнь въ темную тюрьму.
Было много дѣлъ и у В. Н. Она сама столярничала, дѣлала шкафы, столы и табуретки, точила на токарномъ станкѣ, переплетала книги, занималась ажурными работами по дереву, рисовала, выучилась шить башмаки, составляла коллекціи, сдѣлала жестяной кофейникъ, соломенную шляпу, которою очень гордился получившій ее узникъ-товарищъ. Читала много и, какъ прежде, интересовалась беллетристикой, естественными науками и философскимъ синтезомъ человѣческаго знанія, переводила съ англійскаго Киплинга и два раза въ годъ получала письма и писала письма, -- сестрамъ, братьямъ, дѣтямъ сестеръ и братьевъ и въ особенности матери, которую она нѣжно и трепетно любила, о которой думала и тревожилась триста шестьдесятъ пять дней въ году. И выращивала "сиротъ" ласточекъ, гнѣзда которыхъ лѣтнія бури сбрасывали съ карнизовъ тюрьмы. Ласточки были умныя и ласковыя. Онѣ бѣгали за В. Н. по камерѣ, какъ собачки, онѣ влѣзали ей на колѣни, и случалось, когда В. Н. лежала на кровати съ книгой, неожиданно ласточка появлялась на груди ея, и пискъ и щебетанье, словно младенческіе крики, поднимались въ камерѣ въ четыре часа утра, когда просыпались ласточки. А потомъ В. Н. выпускала ласточекъ на свободу... А сама оставалась одна, въ неволѣ, за стѣнами тюрьмы.л
Да, ласточки, книги, два письма въ годъ, жестяной кофейникъ, двѣ грядки въ огородѣ, "полный поэзіи миръ и покой"... Но М. Ю. Ашенбреннеръ пишетъ: "цвѣты, птицы, шахматы, торты и огороды, въ сущности, намъ не были нужны. Намъ нужна была свобода"...
Имъ нужна была свобода, -- всѣ облака, все голубое небо, все солнце; имъ нужны были дорогіе близкіе люди, имъ нужно было не томиться отъ неизвѣстности о томъ, что дѣлается на волѣ, какая судьба постигла дѣло, на которое они положили свою жизнь. Иногда нужна была свобода и для того, чтобы быть одному, -- у кого развивался "вкусъ къ одиночеству", кто усиленно стремился создать себѣ "полный поэзіи миръ и покой".
Къ ней, одинокой узницѣ, которая на волѣ была центромъ. чье желаніе "для многихъ было закономъ (Ашенбр.), тянулись люди, друзья, товарищи съ своими радостями и бурными протестами"... Энергичная, отважная, самоотверженная, пишетъ тотъ же М. Ю. Ашенбренеръ,-- она всегда была впереди; и не удивительно, что въ большихъ и малыхъ дѣлахъ всѣ взоры невольно обращались къ ней, ожидая отъ нея слова, знака или примѣра". А сама В. Н. пишетъ въ воспоминаніяхъ о Л. А. Волкенштейнъ, что. у нея бывали настроенія, когда она "прямо тяготилась встрѣчами съ товарищами и чувствовала непреодолимое стремленіе бѣжать отъ нихъ"... Не всегда человѣку удается родъ мукъ измѣнить, и свобода одиночества иногда трудно добывается въ тюрьмѣ.
В. Н. оставалась все та же въ тюрьмѣ, какъ и на волѣ, съ своимъ глубокимъ размышленіемъ, медленнымъ рѣшеніемъ и непреклонной волей, доводившей рѣшеніе до конца.
Она долго не соглашалась на уговоры Л. А. Волкенштейнъ протестовать путемъ отказа отъ прогулокъ въ пользу товарищей, лишенныхъ ихъ, отказывалась на серьезныхъ основаніяхъ. Но, когда рѣшила, она до конца довела свое рѣшеніе, и хотя потомъ "все спуталось и смѣшалось", полтора года лишала себя, по ея признанію, самаго дорогого и радостнаго, -- свиданія съ Л. А. Волкенштейнъ, которая была свѣтлымъ ангеломъ Шлиссельбургской тюрьмы, которая была для В. Н. "утѣшеніемъ, радостью и счастьемъ".
Не во внѣшнихъ мучительствахъ и издѣвательствахъ и не въ одной тяжести Шлиссельбургской неволи была мука В. Н. Она лежала внутри ея, въ ней самой, въ ея вѣчномъ размышленіи, въ тяжелыхъ воспоминаніяхъ о томъ, что составляло все содержаніе ея жизни, ея вѣру, ея мысли.