"Принадлежу къ революціонной партіи Народной Воли, къ организаціи Исполнительнаго Комитета. Принимала изъ событій послѣднихъ годовъ участіе въ 1876 г. въ демонстраціи на Казанской площади, знала о ея приготовленіи и цѣли. Въ 1879 г. знала и одобрила замыселъ Александра Соловьева; въ томъ же году вмѣстѣ съ Николаемъ Кибальчичемъ отправилась въ Одессу, доставила мѣсто желѣзнодорожнаго сторожа Фроленку и на своей квартирѣ хранила все необходимое для мины на желѣзной дорогѣ. Въ 1880 г. участвовала въ приготовленіяхъ къ цареубійству во время проѣзда императора черезъ Одессу, состоявшихъ въ устройствѣ мины на Итальянской улицѣ, при чемъ доставила необходимыя для этого денежныя средства. Въ 1881 г. участвовала въ приготовленіяхъ къ 1 марта, доставила часть денежныхъ средствъ для магазина Кобозева; послѣднія приспособленія бомбъ 1 марта были сдѣланы на моей квартирѣ у Вознесенскаго моста. Изъ послѣдующихъ событій принимала участіе въ убійствѣ генерала Стрѣльникова и въ организаціи типографіи Народной Воли въ Одессѣ".
Таковъ былъ сжатый, сухой перечень фактовъ изъ жизни В. Н., -- нѣчто вродѣ послужного списка, гдѣ отмѣчены походы и сраженія. Между этими датами, 1869--1883, легла огромная полоса русской жизни, развернулась и закончилась эволюція того русскаго общественнаго движенія, которое называется -- "семидесятые годы", "народничество", "народовольчество". Между этими датами, въ указанной схемѣ, протекла лучшая пора, молодость В. Н., періодъ высшаго расцвѣта человѣческой личности, -- періодъ высшей радости жизни. Содержаніе этихъ 14 лѣтъ, разумѣется, нельзя вмѣстить въ рамки указанной схемы. Не потому, что этотъ сухой перечень говоритъ только о томъ, что В. Н. пожелала вскрыть изъ своего прошлаго, -- а потому что эта схема черезчуръ формальна и не говоритъ о сущности, подсчитываетъ количество и не говоритъ о качествѣ. Даже болѣе подробныя ея показанія, даже ея замѣчательная рѣчь на судѣ... Она говорила на судѣ и передъ судомъ, плѣнная, во вражескомъ станѣ... Такой строгій къ себѣ человѣкъ, вообще, сдержанно и скупо дѣлится съ другими своими чувствами, своею интимною жизнью, -- и не предъ врагами стала бы она исповѣдываться.
Случайно жизнь не кончилась на этой главѣ, -- говорю случайно, такъ какъ В. Н. была приговорена къ смертной казни, -- и началась слѣдующая глава ея жизни, долгая, огромная глава жизни, 20 лѣтъ Шлиссельбургской крѣпости. Тамъ тоже была жизнь, продолжалась біографія... О ней мало показаній В. Н...
Скупыя личныя воспоминанія въ статьѣ о Л. А. Волкенштейнъ, короткія упоминанія о В. Н. въ очеркахъ другихъ плѣнниковъ Шлиссельбургской крѣпости, да ея стихи, гдѣ много нѣжныхъ и грустныхъ воспоминаній о дѣтствѣ, о прошломъ, обращеніе къ нѣжно-любимой матери, къ сестрѣ, къ товарищамъ, гдѣ луга и цвѣты и пасхальная ночь, но не звенятъ цѣпи, не гремятъ замки тюремныхъ дверей и только изрѣдка проносится полузадушевный, задавленный стонъ гордаго человѣка... Не сказала еще рѣчи Вѣра Николаевна предъ исторіей, предъ великимъ судомъ русскаго народа объ этой полосѣ своей біографіи.
Понять хочу я эту жизни которая перейдетъ въ исторію, какъ примѣръ исключительной человѣческой жизни. Только попытаться понять...
Такъ все мирно началось и такъ трагически продолжалось... Ни въ той средѣ, изъ которой вышла В. Н. и которая окружала ее, ни въ обстоятельствахъ ея личной жизни не было ничего, что толкало бы В. Н. на тотъ путь, по которому она пошла. Милая дворянская провинціальная семья... Институтъ для благородныхъ дѣвицъ въ Казани... Опять согласная, ласковая дружеская семья... Черезъ годъ -- полтора бракъ, тоже въ предѣлахъ родного уѣзда, съ тетюшскимъ дворяниномъ, мѣстнымъ судебнымъ слѣдователемъ... Отцы дружили... Старое дворянское гнѣздо, какихъ много было еще на границѣ 60--70-хъ годовъ, населенное Татьянами, Асями, Еленами, обвѣянное музыкой Чайковскаго...
Правда, это было дворянское окраинное гнѣздо, стоявшее на рубежѣ полупокоренныхъ, нерѣдко возстававшихъ инородческихъ племенъ, на краю, бокъ-о-бокъ съ той вольницей, которая населяла Пріуралье. Въ старомъ домѣ жили суровыя традиціи прошлаго, воспоминанія о строгихъ людяхъ того строгаго прошлаго. Старый домъ видалъ крѣпостныя времена, и запахъ крѣпостного права еще живъ былъ тогда въ комнатахъ стараго дома. Онъ помнилъ и пугачевщину. Смутныя легенды жили въ семьѣ. Два Фигнера были повѣшены въ пугачевское время. Прабабушку В. Н., китаянку, вывезенную изъ Китая прадѣдомъ В. Н., дворовые люди спрятали въ погребѣ отъ пугачевской вольницы, и, послѣ ухода ея, нашли въ погребѣ мертвую барыню и родившагося ребенка, бабушку В. Н. по матери.
Но въ пору дѣтства и юности В. Н. все было мирно и ласково въ мирномъ домѣ. И если была разница съ другими провинціальными дворянскими гнѣздами, то именно въ смыслѣ наименьшей вѣроятности того пути, по которому пошла В. Н. Тамъ не было характерной для шестидесятыхъ годовъ борьбы отцовъ и дѣтей. Кому приходилось встрѣчаться съ матерью В. Н. и кто знаетъ ту исключительную нѣжную привязанность матери и дочери, тотъ пойметъ, что не мать В. Н. могла бороться съ дѣтьми, въ смыслѣ противодѣйствія ихъ прогрессивнымъ идеямъ. Отецъ В. Н. былъ, повидимому, другого типа, болѣе суроваго и строгаго, но, насколько мнѣ извѣстно, именно къ В. Н., своей старшей дочери, онъ питалъ особенную нѣжность. И потомъ онъ умеръ черезъ годъ -- полтора послѣ выхода В. Н. изъ института, и, кажется, по его настоянію былъ ускоренъ бракъ В. Н. Вотъ что писала она въ Шлиссельбургѣ, суммируя свое прошлое:
Тамъ добру и наукѣ съ сестрой
Свою жизнь посвятить мы рѣшились