Трудно расцѣнивать роли отдѣльныхъ личностей въ революціонномъ движеніи 70-хъ гг. Оно не было заговоромъ, и въ немъ не было, какъ въ заговорѣ, центральной фигуры, къ которой все стягивалось и отъ которой все исходило, но, несомнѣнно, В. Н. дѣлалась центромъ тамъ, гдѣ она работала. И были особенныя причины, лежавшія въ личности В. Н., почему такъ выходило. Какъ особенность личной біографіи В. Н., нужно отмѣтить, что она медленно, съ размышленіемъ и сомнѣніемъ, подходила къ тому или другому пути своей жизни, и уже не сходила съ него, доходила до конца этого пути, разъ вступала на него. Но не въ этомъ, не въ "послѣдовательности и согласіи слова съ дѣломъ", не въ глубокой, размышляющей мысли и не въ непреклонной волѣ, съ которою проводились въ жизнь результаты этого размышленія, по крайней мѣрѣ, не въ нихъ однихъ найдемъ мы объясненіе той роли, которую играла В. Н. въ партіи. Въ ней было обаяніе. То обаяніе, та власть человѣка надъ человѣкомъ, которыя не даются ни размышленіемъ, ни волей, которыя такъ-же независимы отъ программы, отъ самого человѣка, какъ его глаза, какъ тембръ его голоса. Чтобы собирать кругомъ себя генерала и помѣщика, рабочаго и швею, чтобы имѣть то непреодолимое вліяніе на литераторовъ и офицеровъ, на молодежь и умудренныхъ опытомъ либераловъ, противъ котораго у людей не было силъ бороться, нужно было имѣть нѣчто исключительно индивидуальное, обаятельное. Я не буду приводить примѣры изъ дѣятельности В. Н.-- ихъ много, и нѣкоторые попали въ печать (хотя бы случай съ адвокатомъ Самарскимъ-Буховцемъ, приводимый въ воспоминаніяхъ Михайловскаго), -- я отмѣчу лишь фразу самого Михайловскаго: "...Но ни о комъ изъ нихъ не вспоминаю я съ такимъ благоговѣніемъ, какъ о Вѣрѣ Фигнеръ". Нужно хорошо знать H. K. Михайловскаго, его сдержанность и, такъ сказать, застегнутость, его аскетизмъ въ эпитетахъ и скупость въ похвалахъ, чтобы понять и въ должной мѣрѣ оцѣнить его "благоговѣніе".

* * *

Быть можетъ, на этомъ мнѣ нужно было бы поставить точку, на судѣ, на захлопнувшейся двери тюрьмы. Случайно смертный приговоръ не приведенъ былъ въ исполненіе. За напряженной "вольной" жизнью послѣдовало слишкомъ 20 лѣтъ Шлиссельбургскаго безмолвія.

Но тамъ, за стѣнами Шлиссельбургской крѣпости, продолжалась жизнь, долгихъ 20 лѣтъ жизни, -- тамъ тоже была біографія. У меня мало матеріаловъ для этой біографіи, и, чтобы говорить о ней, мнѣ нужно отправляться отъ того, что дала біографія вольнаго человѣка, къ тому скудному и тяжкотрудному, что есть въ стихахъ Вѣры Николаевны, въ ея воспоминаніяхъ о Л. А. Волкенштейнъ, личныхъ разсказахъ и отрывочныхъ воспоминаніяхъ другихъ шлиссельбурицевъ... И, прежде всего, нужно исходить изъ психологіи В. Н., поскольку она вырисовалась въ предыдущей дѣятельности и въ той мѣрѣ, въ какой мнѣ, неуполномоченному человѣку, дозволительно касаться ея...

Въ своихъ воспоминаніяхъ H. K. Михайловскій обронилъ фразу: "никакихъ спеціальныхъ дарованій у нея не было". Я понимаю эту мысль, но ей нужно дать расширенное толкованіе. Когда мы встрѣчаемся съ человѣкомъ, намъ бросаются въ глаза прежде всего индивидуальныя черты, углы личности, и невольно, по инстинктивному стремленію выдѣлить даннаго человѣка изъ ряда другихъ людей, мы инстинктивно прежде всего ищемъ какую-нибудь индивидуальную яркую сторону, какой-нибудь центральный пунктъ, который могъ бы объяснить намъ человѣка, къ которому можно было бы свести данную индивидуальность. Такихъ угловъ, такихъ спеціальныхъ удлиненій отдѣльныхъ чертъ не было въ В. Н. Если можно говорить о гармоніи человѣческой индивидуальности, гдѣ все на своемъ мѣстѣ, и ничто не выдвигается въ удлиненную линію, то это нужно сказать именно о В. Н. Въ мѣру должнаго соотношенія залегали въ ней мысль и чувство, вѣра и сомнѣніе, любовь и гнѣвъ, размышленіе и дѣйствованіе, слово и дѣло. Въ массѣ людей такая гармонія создаетъ средняго обывателя, сѣраго человѣка; когда же все это отпущено человѣку въ большомъ размѣрѣ, -- получается большой, очень большой человѣкъ, получается та великая гармонія, изъ которой вытекаетъ великая красота человѣка. И великая мука для него... Мука изъ отсутствія спеціальныхъ удлиненныхъ линій, будетъ ли то мысль, которая способна обуздать чувство и подсказать ему должную формулу успокоенія, будетъ ли то удлиненное чувство безраздѣльной вѣры, съ которою тепло человѣку на свѣтѣ... Въ многосложной душѣ -- "много мѣстъ... больныхъ", и рядомъ съ аккордами, полными звуковъ живыхъ, диссонансы раздаются...

Быть можетъ, изъ тяжелыхъ наслѣдій человѣка самое тяжелое -- размышленіе и связанное съ нимъ сомнѣніе. И, чѣмъ крупнѣе умъ, тѣмъ тяжелѣе и глубже размышленія... И у кого полнота души, у того и полнота муки...

Вѣра Николаевна Фигнеръ вошла въ тюрьму въ 18З3 году, когда партія "Народной Воли" была разгромлена, правительство вѣшало и разстрѣливало, общество бездѣйствовало, народъ молчалъ, и когда поднималось, могло подняться "сомнѣніе".

"Вошла съ расшатанной душой

Я въ эти сумрачныя стѣны,

И прогремѣлъ въ нихъ, вслѣдъ за мной,