То, что захватывало всю душу и всю сложную жизнь Соловьева помимо веры и науки, -- была любовь. В этом, при всем несоразмерном различии по возрасту и по значению, он совершенно не отставал от своих сестер, моих друзей, или, лучше сказать, они как бы в этом отношении совершенно следовали за ним. В чувстве их было много общего до странности -- в его всепоглощающей силе, в отношении к нему, в отдаленности от жизни обычной, в его как бы наджизненности. И в то же время совершенно не было в нем того идеализма, платоничности, исключительной духовности, которую так ошибочно приписывают Соловьеву. Он был человек очень сильных чувств и сильной страсти. Любовь доставляла ему наибольшие страдания. Жизнь его была, однако, совершенно отлична от жизни мужской молодежи его кружка и времени. К обычной распущенности, легкости связи без любви он относился с отвращением.

Влюблен он был всегда, и притом, как обычно было со всеми Соловьевыми, как-то всегда все знали об этом. Слишком ярки, сильны, сложны были эти переживания, чтобы можно было их скрыть. Слишком многое влекли за собой.

Можно также сказать, что любовь его была всегда несчастна в том простом, по крайней мере житейском, смысле, как принято это разуметь. Мы всегда знали об его романах, в особенности о главных и позднейших из них. Несчастный их характер был, пожалуй, и неизбежен -- любил он женщин властных, привлекательных, подчинявших себе, притом сложных, не простых, которые его мучили, и к самим мучениям этим его как бы влекло.

Первая любовь, по крайней мере из наиболее серьезных, была к двоюродной сестре -- Кате Романовой. Он был девятнадцатилетний мальчик, ей же, кажется, едва минуло пятнадцать лет. Катя была красавица. Поздней, будучи сестрой милосердия в турецкую войну, она в лазарете остановила на себе внимание императора Александра. Государь взял ее за подбородок и говорил с ней. По тогдашней терминологии, ее называли кокеткой. То, что она была красавицей, со смугло-бледным лицом, длинными глазами и странным сходством с испуганным выражением Сикстинской мадонны, -- было, кажется, все, что можно было сказать о ней. Мы, однако, благоговели перед ней, а Сена была в нее "влюблена". Письма к ней Соловьева, напечатанные много спустя после его смерти в "Вестнике Европы", подробно рисуют душевное его состояние того времени и его самого31. Вспоминаешь их при чтении его милой маленькой повести "На заре туманной юности"32, где он, очевидно, говорит о себе. При всей молодости Кати и непричастности ее к очень серьезным вопросам, он все время рассуждал с ней на самые отвлеченные темы и делился своими философскими убеждениями.

Гораздо позднее, в Дубровницах, близ Подольска, где братья и Соловьев бывали в семье Поливановых, Владимир Сергеевич встретил Елизавету Михайловну Поливанову, энергичную, остроумную, самостоятельную девушку, шумную и своеобразную. Любовь его к ней не была разделена. Впоследствии ей было посвящено известное стихотворение:

В былые годы любви невзгоды

Соединяли нас.

По-видимому, исцеление от этой любви было прочно и совершенно: Владимир Соловьев в это время подошел к своему самому главному периоду своей жизни -- он уже встретил Софью Петровну Хитрово, которую любил глубоко и долго. Есть мнение, что вся жизнь Соловьева есть, в сущности, сплошной его роман с этой женщиной.

Мы слышали об этой любви уже гораздо подробнее, тем более что начало ее совпало с нашей юностью. Лично этой женщины мы не знали. Как-то вечером Володя вошел к нам в залу, где мы все были, с девочкой лет десяти, чрезвычайно изящной, в короткой шубке, шапочке и с башлыком вокруг шеи. Пока она здоровалась, приседая и не смущаясь, он с нежным смехом глядел на нее. Звали ее Ветой Хитрово. Соловьев откуда-то должен был отвести ее домой. Весь он был полон оживления, озарен необычайным внутренним светом, имя которому -- счастье.

Что могли мы знать о ней, о замужней женщине, которую он любил? Как водится, все говорили об этой любви, критиковали и жалели... Находили, что она его "мучает", что она некрасива, что у нее наружность большой кошки или тигрицы и поразительно красивые руки. Краткие пригласительные записки, которые получал от нее Володя, вроде: "Я нынче дома, у меня много цветов. Приходите..." -- раздражали всех у него в семье... Несомненно, однако, что это была женщина замечательная, с тонким умом, большой культурою и большим вкусом, интересовавшаяся всем и умевшая привлекать к себе крупных людей, и в высшей степени обаятельная. Она жила с теткой, графиней Толстой, вдовой поэта Алексея Толстого. Самый воздух, которым Соловьев дышал у этих двух женщин, атмосфера искусства, тонкости отношений и духовного изящества -- были ему необходимы.